Почти семейный детектив

Сначала открылся пейзаж с небольшой, словно нарисованной на картине деревенькой, потом снова пошли зеленеющие поля с пасущимися коровами, затем дорога нырнула под деревья, которые, казалось, дружелюбно кивали Ганне, словно говоря: «Привет, ты дома».

Ей вдруг пришла в голову безумная мысль переехать в Белоруссию жить.

— А что? — По старой, еще школьной привычке, Ганна любила разговаривать сама с собой, предварительно убедившись, что ее никто не слышит. На дороге, ведущей в Здравнево, она была совершенно одна, так что можно было не стесняться. — Писательство от географии не зависит. Буду себе сидеть-посиживать, смотреть на этакую красотищу, кропать романчики да просаживать в казино гонорары. В Белоруссии же казино не запретили.

На этом месте Ганне стало смешно, и она даже прыснула себе под нос. Ее писательские гонорары были так скромны, что, пожалуй, только на коммунальные платежи и хватит. А остальные ее работы в Белоруссию не перетащишь. Тут таких специалистов, как она, и своих навалом. Устанешь бороться за место под солнцем.

Ганна вспомнила, как накануне внезапно позвонивший Илья сказал, что давно пора почувствовать себя не ломовой лошадью, а маленькой девочкой. Вернее, он говорил не совсем так, но общий смысл был именно в этом, не прикопаешься.

— А может быть, притвориться маленькой девочкой и попроситься к Галицкому на содержание. Он же с самого начала предлагал давать на Вовку не пятьсот долларов, а сколько хочешь. А теперь, когда он с сыном начал общаться, да и Эсфирь Григорьевна от внука без ума, назову пять тысяч, будет платить, никуда не денется. А на эти деньги можно жить где хочешь, хоть дома, хоть в Белоруссии, хоть в Москве, хоть в Праге. И никогда-никогда больше не работать. Вставать утром, пить кофе, садиться за стол, писать, пока пишется, а потом идти гулять, бездумно, не выбирая маршрута, не думая о времени. Мечта да и только."

"От греховных мыслей Ганне тут же стало так жарко, что щеки раскраснелись. И как бы она ни убеждала себя, что это от быстрой ходьбы по залитой солнцем дороге, в глубине души она понимала — нет, это от стыда. Для Ганны Друбич не было ничего более позорного, чем возможная участь содержанки.

— И отчего родители меня воспитали такой дурищей, — в сердцах бормотала она под нос, уже не глядя на красоты вокруг, так была на себя сердита. — Ну почему я считаю, что принимать помощь бессовестно. Почему мне кажется, что единственный правильный путь — в погоне за призрачной стабильностью ломить спину с утра до вечера, приседая перед каждым начальником, боясь собственной тени, мучаясь от острого чувства несвободы. Я ведь и писать начала от того, что это только мое. Когда я придумываю сюжет и стучу по клавишам, я становлюсь свободной, хотя бы на час-полтора.