Детдом

Владимир честно и потому очень долго думал над длинной философской речью Кая.

– Правильно ли я понял, что вы, Кай, чувствуете вот этого паука? – наконец, спросил он. – И при желании даже можете с ним в каком-то смысле отождествиться?

– Да, – кивнул Кай. – И лист, на котором он, и цветок, который вон, из этого листа высунулся. И солнце, и лес, и озеро. Как иначе? Ты разве – нет?

– Я – нет, – твердо сказал Владимир и, подумав, добавил. – К сожалению. Прошу меня извинить.

Кай спрятал кулаки в карманы куртки и, опираясь на них, поднял плечи, как бы говоря: «чего там извиняться! Не можешь – тебе же хуже!»"

"Когда солнце зашло окончательно, Владимир практически перестал видеть. Только светлые полосы на поверхности озера приковывали взгляд, изгибались, двоились, двигались и жили какой-то своей, особенной жизнью. Яркая белая звезда висела низко над горизонтом. Вкрадчиво шуршал прибой, и где-то в лесу неуверенно пробовал голос соловей. Кай же как будто и не заметил исчезновения дневного светила. Он ступал и двигался также уверенно, как и до заката. Пожалуй, наоборот, с наступлением темноты в его движениях проявились какой-то особой четкости общий рисунок и чисто инстинктивная грация сумеречного зверя. Чуть отступив с линии прибоя, он развел костер на вершине небольшой дюны, поросшей мхом, вереском и молодой, тонкой, похожей на зеленые волосы травой. Достал из сумки котелок, две кружки, буханку хлеба, банку консервов, нож, чай в жестянке и коробку с кусковым сахаром. Разложил все это на траве. Владимир сидел на камне, смотрел с интересом. Помогать обустраивать лагерь даже не пытался, так как понимал, что будет только мешать.

– Сейчас чай будет, – сказал Кай. – Я думал: можно сок из березы пить. Поглядеть – поздно, время прошло. Ты лучше сидеть на земле, теплее.

– Благодарю вас, мне не холодно.

– Сейчас – не холодно, не чувствовать. Потом – раз, замерз, простудился. Я виноват. Озеро большое, почти море, ветер от воды.

Сидение на сухом камне казалось Владимиру более полезным для здоровья, чем сидение на влажной и холодной земле, однако в том, что касалось бытия на лоне природы, он безусловно доверял Каю. Поэтому послушно сполз с камня и пересел на мох, поближе к костру. Кай кинул ему в качестве сидения облизанную Ладогой сухую дощечку, которую принес с берега.

Пока не вскипел и не заварился чай, оба молодых человека молчали, глядя на пламя. Владимир не столько понимал умом, сколько чувствовал ритуальный характер происходящего, и с удовольствием даже подчинялся ритму окружающего его пространства. Когда в кружки был налит круто заваренный чай, Кай протянул ему толстый кусок хлеба и грубо вскрытую банку.