Десантник на престоле

Как мне вам верить? Кто вам вообще поверит после того, что вы год за годом творили? — Цесаревич сделал затяжную паузу. — Раз за разом вы пытаетесь достать из могилы давно почившую Речь Посполитую. Набиваете себе шишки, но ничего толком не понимаете. То государство, о котором вы грезите, упокоено не людьми, но Господом нашим, и нет ему возврата. И не потому, что кто-то будет бегать с оружием да бить вас по рукам. Нет! Не силой вы потеряли свой общий дом. Не силой, но грехом! Вспомните о знаменитом шляхетском гоноре. Разве это честь? Нет! Это гордыня! Самый страшный смертный грех! Именно за него был низвергнут дьявол в преисподнюю. И именно за него была Божьим промыслом разрушена Речь Посполитая. И уже никогда не получится ее воскресить. Никогда! Посмотрите на себя. Люди! От вас отвернулись и земля, и небо! За ваши грехи! За ваш гонор, который ныне не только на шляхту перекинулся, как заразная болезнь, но и на простой люд, сжигая ваши души, словно чума сжигает тела. — Александр вновь взял паузу. — Что мне делать с вами? Вы прокляты небом. Вас ненавидят на земле. Зачем мне такие подданные? Вам даже дела никакого не доверишь, ибо предадите. — Александр вновь замолчал, потупился на землю и покачал головой: — Не нужны вы мне! Не желаю быть вашим царем. — После чего развернулся и наступил на табуретку, намереваясь сойти со стола, но толпа буквально взревела, а потому он остановился и стал выжидать, наблюдая за происходящим.

Очень своевременная булла папы римского сделала свое дело, а потому слова Александра легли на благодатную почву. Агентура докладывала, что уже за день до публичного суда вся Варшава была в невероятно подавленном состоянии. Люди напивались до полного беспамятства. Ходили потерянными. Широкие массы простого народа очень тяжело переживали отречение от Церкви, которое безмерно усиливало депрессивное состояние, вызванное поражением восстания и очередной безуспешной попыткой обрести независимость.

Александр, стоя одной ногой на столе, второй на табуретке, смотрел с минуту на «шум толпы», а потом обратил свой взор на ту самую женщину, из-за которой весь этот сыр-бор и начался. Она стояла на коленях там же, где он ее и оставил, и смотрела на него теми же самыми глазами. Женщина молчала, понимая бессмысленность слов, а ее руки были сложены словно для молитвы. Саша хмыкнул, поднял руку, давая понять, чтобы толпа утихла, и вернулся на стол.

— Я вас понимаю, но и вы поймите меня — мне не нужны поляки. Я чту Бога и не желаю связываться с проклятыми людьми. Зачем мне нести заразу в свой дом? — Он выдержал паузу в полной тишине. — Я готов вас принять, но не как царь Польши, а как Великий князь Московский, как цесаревич Российской империи, как будущий император, в конце концов. И не поляками, а русскими.