Дело двух Феликсов

— Ну, какие подозреваемые, о чем ты? — пожал плечами Нестор Васильевич. — Во-первых, налицо все признаки самоубийства, даже предсмертная записка. Во-вторых, старушка божий одуванчик нас видела и всегда подтвердит наше алиби…

* * *— Видела, отпираться не буду, — старушка божий одуванчик глядела на усталого долговязого участкового честными до прозрачности глазами, весь разговор происходил на коммунальной кухне, пустой и тихой от недавних трагических событий. — Вот этих двоих бандитов и видела. И так вам скажу, гражданин милиция, они и убили. И мне еще угрожали, чтоб молчала. Иначе, говорят, тебя саму порешим и все твое имущество меж собой поделим.

— Что ты врешь, старая карга? — не выдержал Ганцзалин, в то время как у Загорского только брови чуть поднялись вверх от удивления. — Что ты несешь такое, кто тебе угрожал?

— Секундочку, — поморщился милиционер, — пусть доскажет. Продолжайте, гражданка Пестрюк.

— А я продолжу, — кивнула старушка, — мне скрывать-то нечего. Меня, между прочим, Серафима Павловна зовут.

— Органы дознания это обязательно учтут, — кивнул милиционер. — Дальше, пожалуйста.

А дальше что? Дальше ничего. Зашли да и убили за милую голову, вот вам и весь сказ. А почему гражданка Пестрюк, в смысле, Серафима Павловна, думает, что именно они убили гражданина Коржикова? А потому что до них соседушка ее драгоценный живой был. А как эти двое пришли — особенно этот, который косой и желтый, — сразу и прекратил всякое существование.

— А почему вы думаете, что до их прихода он был живой?"

"А как же ей думать? Только так, и никак иначе. Во-первых, гляньте, морды какие разбойные, не дай бог с такими в темном переулке встретиться. А во-вторых, перед тем, как эти явились, она мимо комнаты Афанасия Игоревича-то проходила и в дверку ему стукнула. Ну, так, все ли в порядке, не нужно ли чего. По-соседски стукнула, по-свойски.

— А он что? — милиционер глядел на гражданку Пестрюк, не отводя глаз, но это, кажется, ее совсем не смущало.

А он отозвался, конечное дело. И как же он отозвался? Как обычно. Ничего, говорит, не нужно, идите себе спокойно, Серафима Павловна, да вознаградит вас Господь Бог, пресветлые ангелы и наша родная советская власть. А потом, значит, явились эти, в особенности косой — и нетути соседушки, приказал долго жить или, по-научному если, по-современному, перекинулся.

— Серафима Павловна, — в голосе Загорского слышалась легкая укоризна, — вы понимаете, что это клевета?

— Какая же клевета? — вскинулась старушка. — Я все говорю, как есть, ничего не утаиваю! А если которые меня запугивать берутся, так пусть знают, что и на них укорот будет, потому что не спит советская власть и наш родной Центральный Комитет.

— Ладно, Серафима Павловна, — вздохнул участковый, — идите себе с Богом.