Дориан Дарроу: Заговор кукол

— Забавно, — оценил Персиваль, нежно касаясь модели. — Дай? Я не знал, что ты и игрушки мастеришь.

— Это не игрушка, это модель. Люди могут летать.

— И летают, я слышал. И видел.

— Цеппелины? Это совсем другое! Это как… как ехать на почтовом дилижансе, хотя можно и верхом.

— Верхом быстрее, — согласился Персиваль, принимая модель.

Да не в одной быстроте дело! А в том, что можно подняться в воздух самому. Попробовать на вкус ветер. Поглядеть на землю с высоты птичьего полета. Да и вообще ощутить свободу, которая невозможна в привязке к тверди земной.

Персиваль лишь хмыкнул, поднимая модель над столом.

Великий итальянец с одобрением смотрел на то, как прототип моего орнитоптера летает по мастерской. Персиваль входил во вкус. Он заставлял аппарат шевелить крыльями то быстрее, то медленнее, и тогда устремлял его к полу, имитируя падение. В последний миг спасал, выводя в крутой вираж, и тогда крылья распрямлялись и выгибались парусами.

Пожалуй, следует подумать о том, как упрочить конструкцию.

— Ты смешной, — сказал Персиваль, останавливая орнитоптер над бутылкой. — Ты хочешь сделать летательную машину, и не хочешь поверить, что твой брат тебя убьет.

— И почему я смешной?

— Потому, что нормальные люди или не люди легко бы поверили во второе, а первое назвали бы невозможным.

— Значит, хорошо, что я ненормальный.

— Пожалуй, что так, — Персиваль, широко улыбнувшись — пары зубов у него не хватало — протянул модель. — Держи, а то поломаю.

Эмили нравилось то, что я делаю, хотя орнитоптер даже она считала безумием.

— За фантазии? — предложил Персиваль, поднимая стакан.

— И за беспочвенность подозрений.

Ульрик не стал бы желать моей смерти. Наверное.

Тот вечер закончился закономерно, точнее я так предположил, проснувшись около полудня с больной головой и дурным вкусом во рту. Кто-то — полагаю, Персиваль — заботливо укутал меня покрывалом, причем так, что освободиться получилось не сразу. У кровати стоял кувшин с водой, а из-за рамы зеркала выглядывал сложенный вчетверо лист, из которого вывалился еще один лист, несколько более грязный и ко всему украшенный отпечатком большого пальца.

Прочесть получилось раза с третьего.

"Твая американка сказала что верно до бала не паявится. Письмо отдаст.

П.С. Бабу мог бы не впутвать.

Еще П.С. Учись пить.

Второе послание было неряшливей и бессмысленней первого.

"Последнее П.С. Теткам сказал что бурбон спер ты. Не сдавай.

Наверное, в этом месте я должен был испытывать муки стыда, но вместо этого испытал муки жажды и острое желание вернуться в постель. Что я, собственно говоря, и сделал. И снова засыпая, подумал, что уже не горюю по Ольге. Ну или почти не горюю.

Во сне я получил еще одно письмо. Оно источало аромат нарциссов и упорно сопротивлялось прочтению.