Дориан Дарроу: Заговор кукол

Крохотный стол, массивный короб печатной машинки, стопка листов, частью исписанных, частью пропечатанных, но одинаково исчерканных и мятых.

— Ваша страсть сжигает вас изнутри, верно? И вы не силах совладать с собой?

— Да, — просто отвечает он, поднимая одну из страниц. Почерк у нее неразборчивый, и читать не интересно, но он все еще продолжает тянуть время.

— Это чудесно! Я так и знала… скажите, что это значит для вас?

— Все, — он бросает лист и берет ее за руку, дергает, разворачивая спиной. Обнимает. Одна ладонь ложиться на живот, защищенный броней корсета, вторая — на горло.

— Ой, — говорит девушка. — Вы… вы должны понимать, что я лишь…

Она не пыталась вырваться. Безумцы странные, но тем и легче. Уснула легко, доверчиво, и ему снова стало не по себе.

Он не стал выносить ее из дому. Раздел — на третьей пуговице терпение иссякло, и он просто разорвал упрямую ткань. Чехол корсета вспорол ножом, да и сам корсет тоже. Нижняя рубашка пропиталась по?том, и он долго прижимался к ней лицом, вдыхая аромат той, которую должен убить.

Место готовил тщательно. Листы бумаги укрыли старенький ковер. Десяток свечей окружил тело — на стенах виднелись газовые рожки, но девушка все равно предпочитала свечи, а он уважал ее предпочтения.

Он дождался, когда она очнется и, заглянув в глаза, ударил.

Кровь была сладкой, а тело податливым. Он резал очень аккуратно и, беря в руки очередной орган, пристально разглядывал его, прежде чем положить на отведенное место. Одна свеча оказалась лишней — сердцем он украсил пишущую машинку.

И это было правильно.

А голос молчал. Может быть, сейчас он успокоится?

— Глава 31. О подозрениях, подозреваемых и эпистолярных экзерцициях

Пружины кресла-качалки сжимались едва ли не до хруста, а распрямлялись со скрипом, который весьма действовал на нервы. В очередной раз качнувшись, Персиваль не без сожаления выбрался из кресла, сказав:

Ну естественно, ни размеры, ни механизм не рассчитаны на кого-то столь крупного. Дорабатывать надо. Кресло согласно завибрировало, повернулось и застыло боком, демонстрируя искореженный поршень.

— Извини, — Персиваль пожал плечами. Раскаявшимся он не выглядел.

Я достал из шкафа бутылку, стаканы — на этот раз приличные. Раскатал по столу чистый лист, который готовил… не знаю, для чего готовил, ведь отныне все приготовления не имеют смысла.

— Что-то ты совсем квелый, — Персиваль с легкостью задвинул кресло на прежнее место и, отобрав бутылку, сказал: — Давай, выкладывай.

Я выложил. Он выслушал. Вместе выпили.

— Интересно выходит, — сказал Персиваль, занюхивая виски графитовым карандашом. — То есть ты добровольно убираешься, а твой братец получает титул и невесту. Так?

Пожалуй.