Чужестранка. Книги 1-14

Я, как и многие другие, ужасалась сообщениям из послевоенной Германии: историям о депортациях и массовых убийствах, о концлагерях и о том, как там сжигали людей. И, как и многие другие, я задавала себе вопрос: «Как немцы могли это допустить? Они не могли не знать, не могли не видеть грузовики, заборы и дым. Как они могли стоять в стороне и ничего не предпринимать?» Что ж, теперь я знала, как.

В данном случае дело даже не шло о жизни и смерти. А покровительство Каллума, скорее всего, не допустило бы нападения на меня. Но вот я стояла тут и представляла себе, как выхожу наружу, одинокая и беззащитная, чтобы противостоять толпе солидных и добродетельных сельчан, алчущих наказания и крови, которые могут рассеять скуку повседневного существования — и мои руки, охватившие миску, стали скользкими от пота.

Человек стал стадным животным в силу необходимости. Со времен первых пещерных жителей люди — слабые и беззащитные, но достаточно сообразительные — выжили только потому, что объединялись в группы, поняв, что их сила — в численности. И это знание, которое они впитали за века с материнским молоком, и лежит в законе толпы. Ибо выйти из группы и остаться одному, чтобы противостоять ей, в течение бесчисленных тысячелетий означало для осмелившегося на это одно — смерть. Чтобы выстоять против толпы, требуется нечто большее, чем простая отвага; нечто, лежащее за пределами человеческих инстинктов. А я боялась, что не обладаю этим «нечто», и стыдилась этой боязни.

Мне показалось, что прошла вечность прежде, чем дверь снова открылась и в комнату вошла Гейли, как всегда, хладнокровная и невозмутимая, держа в руках кусочек угля.

— Нам придется профильтровать отвар, — бросила она, словно продолжая разговор. — Думаю, мы пропустим его через уголь, завернутый в муслин. Так будет лучше всего.

— Гейли, — нетерпеливо сказала я. — Не испытывай меня. Что там с подручным кожевника?

— А, это. — Она небрежно двинула плечом, но в уголках ее рта заиграла лукавая усмешка. Потом Гейли перестала притворяться и расхохоталась.

— Жаль, что ты меня не видела, — хихикала она. — Я была ужасно хороша, и мне не стыдно в этом признаться. Вся из себя женственная доброта, и подобающая жене забота, и чуть-чуть материнской жалости. «Ах, Артур», — начала изображать она, — «если бы наш с тобой союз был благословлен» — вообще не так уж много шансов, если бы меня кто спросил, — сказала вдруг Гейли, сбросив на минутку трогательную маску и мотнув головой в сторону полок с травами, — «ах, что бы ты чувствовал, мой ненаглядный, если бы твоего сына вот так схватили? Нет никаких сомнений, что мальчика толкнул на воровство исключительно голод.