Чужестранка. Книги 1-14

 — Я никак не мог понять, к чему он ведет — всего два дня назад он хотел, чтобы меня забили чуть не до смерти. А уж когда он добрался до сути, то говорил весьма откровенно.

— Так чего же он хотел? — спросила я. Джейми посмотрел на меня и отвел взгляд. В темноте я не могла разглядеть его лица, но поняла, что он смущен.

— Меня, — ответил он напрямик.

Я так вздрогнула, что мой пони замотал головой и осуждающе заржал. Джейми опять пожал плечами.

— Он говорил очень откровенно. Если бы я согласился… позволить ему делать со мной все, что угодно, он был готов отменить вторую порку. А если нет… он сказал, тогда я пожалею, что родился на свет.

Меня затошнило.

— К этому времени я уже пожалел, — сказал Джейми с проблеском юмора. — Живот болел так, будто я наелся битого стекла, и если б я не сидел, то мои колени стучали бы друг о друга.

— И что… — я вдруг охрипла, пришлось откашляться и начать сначала. — И что ты сделал!

Он вздохнул.

— Я обещал, что не буду врать тебе, Сасснек. Я задумался. Следы от порки еще были совсем свежими, я рубашку-то едва надел, и голова кружилась, стоило мне встать. Одна мысль о том, чтобы снова через это пройти… чтобы тебя привязали… и стоять беспомощным в ожидании следующей плети… — Его передернуло. — Конечно, толком я этого не представлял, — произнес Джейми с кривой усмешкой, — но думал, что содомия — это не так больно, как плеть. Мужчины иногда умирают под плетью, Сасснек, и на лице Рэндалла было написано, что мне предстоит стать одним из них. Вот такой у меня был выбор. — Джейми еще раз вздохнул. — Но… в общем, поцелуй отца еще чувствовался на моей щеке, и то, что он сказал, и… в общем, я не мог на это согласиться, и все тут. Сначала я все думал о том, чем моя смерть окажется для отца. — Тут он фыркнул, словно вспомнил что-то забавное. — А потом подумал: этот человек уже изнасиловал мою сестру, да будь он проклят, если поимеет еще и меня.

Мне было не смешно. Я видела Джека Рэндалла в новом, еще более отталкивающем свете. Джейми потер шею и уронил руку на луку седла.

— И я собрал остатки мужества и сказал ему: нет. Я сказал это громко, и добавил самые разные грязные оскорбления, какие только смог вспомнить, и кричал это во всю глотку. — Он поморщился. — Я просто боялся, что могу передумать, поэтому пытался отрезать себе все пути назад. Хотя не знаю, — добавил он задумчиво, — есть ли тактичный способ отказаться от подобного предложения.

— Нет, — сухо согласилась я. — И полагаю, что он не пришел бы в восторг, что бы ты ни говорил.

— Он и не пришел. Он ударил меня по губам, чтобы я заткнулся. Я упал — слабый еще был — а он стоял надо мной и просто смотрел на меня. У меня хватило ума даже не пытаться встать, и я лежал, пока он не крикнул солдат и не приказал отвести меня в камеру.