Чужестранка. Книга 2. Битва за любовь

Ведьма и наложу на вас заклятие. Вы женитесь, капитан, и ваша жена понесет ребенка, но вам не доведется увидеть вашего первенца. Я прокляну вас, Джек Рэндолл, страшным проклятием – вы узнаете от меня час вашей смерти!

Лицо его находилось в тени, но по блеску глаз я поняла, что он поверил мне. А почему бы и нет? Ведь я говорила ему правду, известную мне. Я видела перед собой генеалогическое древо Фрэнка, видела так ясно, словно оно было высечено на каменной стене передо мной.

– Джонатан Уолвертон Рэндолл, – тихо говорила я, читая буквы на камне. – Родился 3 сентября 1705 года. Умер…

Рэндолл сделал невольное движение, рванулся ко мне – но недостаточно быстро, чтобы я не успела произнести, что хотела.

Узкая дверь в глубине проема со скрипом повернулась на петлях. Я ожидала увидеть темноту, но была ослеплена сиянием света на снегу. Сильный толчок сзади швырнул меня в сугроб, и дверь с грохотом закрылась за мной.

Я лежала в канаве на заднем дворе тюрьмы. Под снегом были скрыты груды чего-то – вероятно, мусор, отбросы. Под собой я чувствовала что-то твердое. Дрова? Наклонное основание тюремной стены надо мной было исполосовано какими-то линиями – видимо, их оставили жидкие нечистоты, выливаемые через расположенное повыше отверстие с подъемной дверью. Должно быть, за этой стеной находится кухня.

Я с усилием приподнялась и увидела перед собой пару широко раскрытых голубых глаз. И лицо – почти такого же цвета, как глаза, застывшее и твердое, словно дерево, за которое я его по ошибке приняла. В ужасе, спотыкаясь на каждом шагу, я отступила к стене тюрьмы.

Опустив голову, я твердила себе: ты не свалишься в обморок, ты на своем веку повидала немало мертвых тел, нет, ты не свалишься в обморок… Господи, у него такие же голубые глаза, как… Ты не свалишься в обморок, черт тебя побери!

Дыхание мое в конце концов выровнялось, пульс тоже. Страх отступил, и я заставила себя подойти к мертвому телу. Не знаю, что толкнуло меня на это – жалость, любопытство или потрясение. Но шок внезапности миновал, и я уже не находила ничего пугающего в мертвеце. Да его и не должно быть никогда. Не важно, насколько страшной или безобразной была сама смерть человека, ужасают нас только муки страдающей души; едва душа отлетела, перед нами остается предмет, не более того.

Голубоглазый незнакомец умер на виселице. Во рву он лежал не один. Я, разумеется, и не подумала разрывать сугробы, но теперь я знала, что скрывается под снежным покрывалом, и различала очертания тел, смягченные снежной пеленой. Здесь находилось больше десяти трупов, дожидающихся либо оттепели, когда их легче будет похоронить, либо зверей из ближайшего леса в качестве могильщиков.

Эта мысль вывела меня из неподвижности.