Чужая женщина

Даже когда он бил меня, потому что у него прогорела сделка, или я не так ему ответила, меня тоже устраивало — после этого Денис долго не приходил ко мне в спальню и не трогал меня неделями. Он дарил мне подарки и вымаливал прощение.

Пока не приехала домой и не поняла, что больше не смогу жить жизнью кого-то другого. Что собой быть хочу. И это было самое страшное открытие, потому что луч света вдруг озарил мою непроглядную тьму, и я больше не хотела погружаться в привычный мрак, где каждая улыбка была отрепетирована и отыграна. И если моя любовь к Олегу раньше просто была фоном моего существования, теперь она стала ее содержимым. Я не могла ни есть, ни спать до новой встречи. Понимала, что играю с огнем, и что, если Денис обо всем узнает, то моя жизнь и жизнь моей семьи превратится в ад, но остановиться тоже не могла.

А муж, как назло, больше ни в одну поездку не уезжает, дома не бывает почти, но и охрана по пятам ходит. Я тот телефон отключила и включить не могу, потому что знаю: камеры и прослушка везде. Клетка, золотая вонючая клетка, и я, дура продажная, жизнь свою за побрякушки продала… А потом лезвием по сердцу — у тебя выбора не было, ты им всем будущее купила. Красивое оправдание как в кино или в книгах. Только в жизни все банальней и отвратительней. Изо дня в день в зеркало смотреть и шипеть своему отражению:

""Шлюха ты. Ноги раздвигай молча, и играй, и терпи"".

Я раздвигала. Всегда, когда он приходил. Послушно ложилась на спину и раздвигала. Иногда играла для него удовольствие. А потом каждый раз, как уходил, запиралась в ванной и часами сидела в воде, чтоб все прикосновения смыть, вспоминая, почему я за него вышла и что нельзя уже что-то изменить.

""— Уволили отца, дочка. Посадят его, поняла? Посадят. Лет на десять. Не выдержит он. Сердце, давление. Умрет он там. От позора.

Мать за руки лихорадочно держит и в глаза своими затуманенными слезами смотрит.

— Это конец, понимаешь? Они все нашли. Все его махинации раскрыли.

— А зачем… зачем с махинациями? Можно ж было честно, — тихо прошептала я, даже голоса своего не слыша.

— Честно? — прошипела мне в лицо. — А кто сейчас живет честно, покажи мне? Если б все честно было, столицы не видать нам, и тебе школы твоей балетной и Лерке ВУЗа. Думаешь, все это вокруг по-честному? Шмотки твои? Отпуска наши?

— Я б и не переезжала… это вам надо было.

Но я знала, чего она хочет, и губами бледными еле шевелила. Он уже приходил к нам. Икру красную и виски папе приносил. В кабинете с ним сидел. И Антонине Петровне, директору театра и нашему главному хореографу, розы присылал с шоколадом французским корзинами. Как и мне. Она даже не орала на меня за пропущенные репетиции и ошибки в элементах, а раньше могла указкой отхлестать по рукам и по икрам.