Чужая женщина

Это уже особого значения не имело. То, что Деня меня, как лоха, развел, чтоб я к нему работать пошел. Ему нравилось, чтоб было, как он хочет. А теперь будет, как хочу я.

Я переоделся в те вещи, что мне Герыч привез. Сунул нож в голенище ботинка и еще один за пояс. К зеркалу не подошел, я там вместо своего лица ее лицо видел, а корчиться от приступа боли мне сейчас не хотелось. Успею… когда со всем этим покончу, поеду на ее могилу и буду корчиться и гнить там изо дня в день.

К травматологическому центру я приехал на машине, но оставил ее неподалеку. Светить номера не хотел. Мало ли кто там из людей Дениса ошивается. Через проходную прошел спокойно, никого из подчиненных Олигарха не увидел. Потом я пойму, что их там и не могло быть. Лера стала ему неинтересна с того момента, как он ее избил до полусмерти и следы замел. Только цветы исправно посылал и справлялся о здоровье иногда через своего секретаря. Это мне молоденькая медсестра рассказала. Она вообще мило щебетала насчет ""этой пациентки"", к которой никто не приходил.

— А вы кем ей приходитесь?

— Троюродный брат. Вот узнал о трагедии и приехал проведать.

Медсестра поправила воротник халатика, а я снял очки, и улыбка тут же исчезла с ее лица. Черная повязка на глазу особо к флирту не располагает. Сказала мне, где палата Валерии Оскольской и предупредила, что состояние у нее тяжелое, и разговаривать ей много нельзя. В себя совсем недавно пришла, но прогнозы очень плохие. Я набросил на плечи белый халат. Цветы медсестре отдал.

Когда вошел в палату, придавило адской тоской… я бы многое сейчас отдал, чтоб вот так к Зоряне войти. Хоть слово сказать. Попрощаться. За руку подержать.

Они с сестрой похожи чем-то. Я ее сразу узнал. Часто сталкивались на лестнице когда-то. Всегда яркая и кокетливая была. Я стул пододвинул, а она на меня взгляд перевела, пальцами по простыне водить начала.

— Вы меня узнаете? — спросил шепотом, не надеясь на положительный ответ, а она вдруг кивнула, и в глазах едва приоткрытых слезы блеснули.

— Она… Вы… Она… — шелестит, а не говорит.

Занервничала сильнее, пальцами по простыне двигает, на лице еще следы ссадин и на носу кровь запеклась. Конечно, с лестницы упала, только перед этим ее или о стену лицом ударили или ногой.

— Я многого не спрошу и упрекать не стану… мне только одно знать надо. Ребенок… он мой?

Отвела взгляд, а я за руку ее взял.

— У меня больше ничего после нее не осталось, понимаете? Ничего… это я виноват, что он ее… я виноват. Я заботиться о нем хочу. Прошу вас, Лера. Сделайте для нее что-то. Она бы, наверное, хотела. Он мой?

Кивнула, и приборы у ее постели пищать начали. Все сильнее и сильнее. Я назад отпрянул.

Спасибо… спасибоооо.

— Жива, — снова шелест…Она живааа.