Чудо Бригиты. Милый, не спеши! Ночью, в дождь...

— Стабулниек был в этой квартире поднанимателем. Где он жил?

— Где? Да в этой самой комнате. Поднанимателем! Хорош поднаниматель! Это вам Витолд заливает, он моим мужем был… «Гражданским». Вон его сын спит, тоже Витолд. Сыну–то третий год пошел.

Блондинка беспрестанно улыбалась, блистая белыми зубами и ярко–синими глазами. В углу комнаты, за цветастой занавеской, Адамсон разглядел детскую кроватку.

— Почему же вы с ним расстались?

Веселая блондинка махнула рукой.

— Да ну его, надоел хуже горькой редьки. Выгнала, и дело с концом.

— Надоел — отец вашего ребенка? Так просто?

— Просто — не просто, а раз уж у моего ребенка нет порядочного отца, и не надо! Как–нибудь уж сама. А этот… Пока жизнь сплошной праздник, с ним гуляешь, болтаешь да лижешься, все хорошо. А чуть только будни, какие–то заботы… Тут Витолд в кусты. Все–то ему трудно, все не под силу, все–то он недоволен. Воображает о себе невесть что, а у самого пороху не хватает, чтобы чего–то достигнуть.

— Чего же он хотел достигнуть?

— То–то и несчастье, что никому невдомек, чего он хотел. Вряд ли он сам–то знал. Трепался только. То он художником будет, то бутафором, то декоратором… День одно, день другое… Считал, что талант в нем заложен! Ладно, но учиться все равно надо! Как бы не так, станет он учиться! Языком. Языком — да! Языком трепать, это он мастер.

— И потому вы от него отказались?

— Все вам выложить нужно?

— Попрошу вас!

— Ну, коли так… Понимаете, пока я его слушала, уши развесив, пока верила каждому слову, все было хорошо. Я же поначалу верила, жалела его, думала — он и вправду непонятый, нераскрытый талант. А как увидела разницу между Витолдом в жизни и Витолдом в его собственном представлении, поняла, что все это — штучки, пустая болтовня… Тут все вверх тормашками и полетело! Когда я его раскусила, перестала верить на слово, принялась его поддразнивать да подзадоривать, чтобы не болтал зря, делал бы хоть что–нибудь, развивал бы свой этот самый непонятый талант, — тут всему и конец! Да он просто не может жить, если какая–нибудь женщина им не восхищается! А задурить голову он не дурак: как примется жаловаться, что его преследует жестокая судьба, что над ним тяготеет какое–то проклятье, что его душу гнетет непостижимая тайна… А мы, женщины, легко попадаемся на эту удочку, нас–то хлебом не корми, а дай пожалеть какого–нибудь там страдальца, понять непонятого, спасти гонимого, стать кому–то ангелом–хранителем… А если этот, непонятый, страдающий и гонимый — к тому же интересный мужчина… Да что теперь умницу из себя строить! Раньше–то я не то что умом не блистала, круглой дурой была… А когда тебя жизнь вот так проучит разок, поневоле начнешь задумываться… о том, о сем…

— Значит, вы Стабулниеку перестали верить.

— Перестала.