Притворись, что мы вместе

Ваши дети, или у кого еще родственники были в легковых машинах, пока все в операционных или в реанимации. Остальные, кто может подождать, тут. Сможем пустить только к восьми, а в данный момент протекает сложный период лечения – вы можете помешать. Обещаю: ровно в восемь всех пустим. Кого-то, может быть, уже на отделение переведут. Кто останется в реанимации – на тех можно будет через стекло посмотреть.

Главный провокатор несколько притих, но все равно попытался вставить слово:

– Я хочу своего ребенка перевезти в Военно-медицинскую прямо сейчас. Это мое право. Если мне его не отдадут, я подам в суд.

Михайло Григорьевич, безусловно, имел гораздо больше выдержки и опыта, чем я.

– Фамилия вашего ребенка.

– Завьялов. Стас Завьялов.

– Так вот, господин Завьялов, ребенок ваш сейчас только с операционного стола, у него кровоизлияние в мозг и множественные повреждения внутренних органов. Я прямо сейчас напишу докладную о том, что сегодня сколько там?.. в четыре часа утра я заверяю своей подписью невозможность перевода Станислава Завьялова в связи с тяжестью состояния и, как следствие, нетранспортабельностью. Вложу в историю болезни, а потом хоть все отделение увозите.

Мужик опять задумался, как-то даже уменьшился в размерах и наконец стал похож на всего-навсего сильно переживающего отца. До этой минуты казалось совершенно очевидным: желание засудить кого-то из нас было ему гораздо важнее, чем жизнь пацана. Остальные тоже притихли, какофония теперь звучала не так громко и более минорно, со всхлипываниями, тихими просьбами посидеть тут до утра. Теперь осталось только время, время до восьми утра, еще несколько часов.

Наконец-то починили лифт и закатили бабусю с огромным гипсом на ноге. Я очнулась и, воспользовавшись образовавшимся небольшим свободным пространством, двинулась между людьми и каталками, скользя по грязному полу в направлении двери: она так и продолжала периодически хлопать, захватывая холод.

Я продиралась сквозь толпу. Все ближе и ближе с каждым шагом… Усиленно вглядывалась в пугающую фигуру… Махровые фиолетовые тапочки, длинный домашний халат, край ночной сорочки, слегка выглядывающий из-под халата.

Она стояла как статуя, безмолвная и неподвижная, смотрела вперед, в глубину приемного покоя, на толпу, каталки, кровь на полу, внимательно и спокойно. Не видела почему-то только меня. Наконец собравшись с силами и шагнув вперед, я вцепилась ей в локоть.

– Полина Алексеевна, как вы тут оказались?

– Я проснулась, было шумно и светло… Елена Андреевна, как холодно. Надо срочно вернуться в палату.

Я потащила ее по узенькой тропинке к терапевтическому корпусу – ужасно не хотелось, чтобы кто-то видел эту нелепую сцену. Руки Вербицкой были ледяными, кончик носа посинел. По щекам текли слезы.