Чижик - пыжик

Недаром у нас в таком почете жития мучеников, христианских или революционных типа Павки Корчагина. Не сказать, чтобы я сильно испугался тюрьмы, но на душе было тяжело, тошно, будто к хую привязали двухпудовую гирю. Особенно раздражали чужие руки, которые облапывали меня, шмоная, снимая отпечатки пальцев, обстригая. Сначала я хотел отказаться от стрижки, а потом представил, как козырно буду выглядеть, когда отпустят. В том, что отпустят — не сомневался. Попугают, чтобы другим неповадно было, и вернут туда, где взяли.

Первое, чем меня встретила тюремная камера, — спертый, сортирный воздух. Я знал, что пройдет несколько минут и перестану замечать его, но эти минуты дались тяжело. Второе — настороженные пары глаз. Тюрьма была старая, екатерининская, камеры — с высокими полукруглыми потолками и двухъярусными нарами, по шесть пар вдоль правой и левой стены. Наученный в Вэкиной компании, где пацаны с детства готовились к тюрьме, я ожидал, что сейчас под ноги кинут полотенце. Я должен буду вытереть об него ноги, иначе объявлю себя пидором. Никто не бросил, и я спросил:

— Где свободная шконка?

Несколько человек посмотрели на ближние от параши, а тот, что лежал на соседних с ними, пацан лет четырнадцати с разгильдяйской физиономией и длинным белобрысым чубом, — на третьи от окна в другом ряду. На вторых от окна нарах сидели два моих ровесника, конопатый и узколобый, оба — ну, прямо такие блатные, через жопу заводные. Я подошел к ним и спросил, показывая на третьи:

Узколобый отрицательно покачал головой, а конопатый сжал кулаки и задвигал челюстями, как корова, жующая жвачку, только раз в десять быстрее.

Я посмотрел на чубатого разгильдяя. Он ничего не сказал, но голову опустил, как бы утвердительно кивая на мой немой вопрос. И я кинул свое барахло на третьи от окна нары.

— Слышь, фраер, это место для нашего подельника, его сегодня переведут сюда, — сообщил мне узколобый, вставая.

— Все сказал? — бросил я небрежно.

Первым кинулся конопатый. Пейте пиво с плюшками, будет хуй с веснушками. Я двинул его в грызло с такой силой, что веснушки облетели. А у узколобого после моего удара позвонки ссыпались в трусы. Итого: два ебутся, два смеются, два заебанных лежат. Я догадывался, что творю беспредел, что на зоне придется отвечать за это, но был уверен, что не попаду туда. А и был бы неуверен, все равно поступил бы так. За время сидения в одиночке во мне накопилось слишком много злости, надо было ее выплеснуть.

Я спросил белобрысого разгильдяя:

— Перелетай сюда, — показал я на четвертые от окна нары.

Хозяин этих нар молча освободил их.

Узколобый и конопатый затаили зло, но, посмотрев на мои тренировки, а я занимался каждый день и в камере и во время прогулок, отложили планы мести на потом.