Черное и белое (СИ)

— Егор! Что у тебя происходит?

— Непредвиденные обстоятельства… Я чуть позже приеду… Всё нормально…

В голове гул, звон, болит зараза… и грудь ещё… Кровь течёт, как у боксёра… Блин, что за хрень… Как он так выскочил? Из Настасьинского-то переулка? Где там разогнаться вообще?

Раздаются звуки сирены… Да не одной, сразу нескольких… Подъезжает жёлтая гаишная «Волга» и две кареты скорой помощи. Как в замедленном кино…

Я открываю дверь и осторожно выхожу из машины. Делаю несколько нетвёрдых шагов, замечая медленно, как во сне, бегущего инспектора. Твою дивизию! Переднее крыло всмятку, колесо вывернуто, половина передней двери, как скомканный лист бумаги…

Ко мне приближаются санитары. Да, подождите вы! Какое-там, волокут в «рафик». А вон и чёрная «Волга». Она стоит чуть позади. Это та, что к нам прилепилась или нет? Твою дивизию, конечно, это она. Дверь открывается и…

— Да подождите!

Но санитары неумолимы. Затаскивают меня в свою посудину.

— Надо зашивать! — говорит склоняющийся надо мной человек в белом.

Я вижу его лицо прямо над собой, серьёзные глаза и большой нос с чёрными точками. Мне чем-то замазывают бровь. Действительно, будто на ринге… И вдруг…

— Э! Вы что мне колете?!

В бедро, прямо через брюки! Какого хрена!

— Это просто обезболивающее.

— Какого хрена! У меня и так ничего не… болит…

Суки… подло… вили… Голова начинает кружиться… Твою дивизию, как спать-то хочется…

Я слышу, как открывается дверь, но не могу повернуть голову, зажатую в заботливых руках врачей.

— Как он? — раздаётся смутно знакомый голос.

— Засыпает…

Не врёт, гад… я действительно засыпаю…

23. Напрасные откровения

Просыпаюсь от того, что кто-то со мной разговаривает.

— Ну что, Брагин, молчишь? — бодро интересуется он. — Живой?

Я поёживаюсь. Холодно. Бр-р-р… Замёрз, как собака… А где я? Где-то лежу… Явно больничная палата. Провожу руками по плечам. Плащ на месте, но всё тело задубело…

Поворачиваюсь на бок и сажусь, опуская ноги. Бр-р-р…

— Да что мне сделается, Пётр Николаевич? — равнодушно отвечаю я, разминая шею. — Холодно только.

— Ты лежи-лежи, — отвечает Кухарчук. — Чего вскочил-то? Тебе резких движений делать нельзя. У тебя подозрение на черепно-мозговую. Сейчас на рентген поедешь. Не бережёшь ты головушку свою. Ещё пару таких передряг, идиотом станешь.

Он стоит передо мной и лыбится. Руки в карманах, глаза горят угольками. Сраный поварёнок! Заварил ты кашу.

— Да что вы, что вы, — отвечаю я голосом Этуша из «Ивана Васильевича» и заставляю себя улыбнуться.

— Ты как, вообще? — участливо спрашивает он.

— Всяко было, — подмигиваю я и соскальзываю с каталки, — но чтобы так хорошо, ещё ни разу.

— Молодец. Оптимизм — это самое главное. Нельзя бодрость духа терять. Ложись, куда ты, сейчас санитары придут и поедешь.