Черная башня

В самом доме еще были слышны отдаленные звуки: быстрые шаги по коридору; тихо притворившаяся дверь; скрип несмазанного колеса — кто-то пользовался креслом или подъемником; мышиный шелест из соседней комнаты, где то и дело ворочалась на постели Грейс Уиллисон; внезапный взрыв музыки, мгновенно притихшей снова, — кто-то открыл и закрыл дверь гостиной. Часы у кровати отсчитывали секунды, отбрасывая их в забвение. Урсула лежала неподвижно, теплые слезы беспрестанно текли по щекам и неожидан но холодным и липким градом падали на подушку. Под подушкой лежало письмо Стива. Время от времени Урсула с болезненным усилием клала правую руку на грудь и просовывала пальцы под подушку, нащупывая острый, как лезвие ножа, край конверта.

Могг переехал к нему, они живут вместе. Стив упомянул об этом почти небрежно, как о временном и взаимовыгодном соглашении, при котором делят пополам квартплату и расходы. Могг занимается стряпней; Могг обновил обстановку в гостиной и повесил новые полки; Могг подыскал Стиву работу клерка у своих издателей, которая может принести ему постоянный и больший доход. Новая книга стихов Могга выходит весной. И лишь мимолетный вопрос — как она себя чувствует? Стив обошелся даже без обычных расплывчатых и неискренних обещаний навестить ее. Ни слова не написал о ее возвращении домой, о своих переговорах с местными властями. К чему? Она никогда не вернется. Они оба знали это. И Могг знал."

"Урсула получила письмо только перед чаем. Алберт Филби необъяснимо затянул с почтой и вложил конверт ей в руку в начале пятого. Хорошо, что она в тот момент сидела в гостиной одна, что Грейс Уиллисон еще не вернулась со двора к чаепитию. Никто не видел лица Урсулы, когда она читала письмо, некому было задавать тактичные вопросы или еще более тактично воздерживаться от них. Гнев и потрясение помогли молодой женщине продержаться до этой минуты. Она цеплялась за гнев, подпитывая его воспоминаниями и картинами, созданными в ее воображении, она заставила себя съесть два ломтика хлеба, выпить чай, принять участие в общей беседе ни о чем. Только теперь, когда ровное дыхание Грейс Уиллисон сменилось легким похрапыванием, когда больше не оставалось риска, что Хелен или Дот решат заглянуть к ней, когда Тойнтон-Грэйнж наконец окутался пеленой ночной тишины, она могла дать выход отчаянию и тоске, могла предаться жалости к себе самой. И, начав литься, слезы уже не хотели утихать. Нашедшее выход горе было неутолимо. Урсула не могла обуздать рыдания, и это более не волновало ее, слезы не имели никакого касательства к горю или желанию, они стали физическим проявлением, непроизвольным, как икота, тихим и почти утешаемым, — непрестанный поток.

Она знала, что делать. Сквозь внутренний ритм слез Урсула прислушалась.