Няня из Чайноботтам

Вот они уже на мосту, вот уже ползут к островку…

– Начинается! – воскликнул Бёрджес и, одернув себя, мысленно добавил: «Начинается… Они здесь!»

На островок выкатил небольшой вагончик. Подъехав к двери, он встал. Затем открылась дверь в борту, и под дождь вышли трое…

Впереди шагал, видимо, Уолтер Финлоу, а за ним следовали какие-то… мальчишки? Неужели один из них тот, о ком говорил чужак в пабе?

Как следует разглядеть пассажиров вагона Бёрджес не успел – все трое прибывших на остров исчезли за дверью маяка.

С этого мгновения тревога и нетерпение начали заполнять Бёрджеса, как черная вода на глубине тонущую субмарину.

Какое-то время ничего не происходило, а затем где-то наверху зажегся свет.

Бёрджес выглянул из-за эркера и задрал голову. Фонарь! Кто-то вывесил на ограждении галереи фонарь!

«Это знак, – понял он. – Финлоу подает Удильщику сигнал. Вот теперь и правда начинается…»

Достав из кармана пальто очки с закрашенными черной краской стеклами, Бёрджес надел их. В голове как нельзя некстати появились строки из песни: «Ждите меня! Я иду, я в пути! Услышьте мои шаги, глядите на свет фонаря, он сведет вас с ума, заставит ко мне вас прийти. На свет фонаря! Я иду! Я в пути!».

Сердце заколотилось в груди. На лбу проступил пот – как будто и так мало сырости!

Бёрджес перетаптывался с ноги на ногу, выглядывал из своего укрытия, озирался по сторонам, но ничего не происходило, и море по-прежнему было темным.

«Где ты?! Чего ждешь?!»

И тут он увидел огонек вдалеке.

– Удильщик!

Спохватившись, Бёрджес вдавил очки в переносицу. Чернота за ними казалась абсолютной. Огонек исчез. Это значило, что Удильщик погасил фонарь? Или очки все же сделали свое дело?

Ответ вскоре появился. Бёрджес ошибся в обоих вариантах. Даже сквозь черные стекла очков он увидел едва теплящуюся, бледную искорку.

«Не смотреть!» – мысленно заорал Бёрджес.

Он отвернулся и крепко сжал револьвер. Пусть явится, пусть ступит на землю – а до этого нельзя – ни в коем случае нельзя смотреть на фонарь!

Положив на трухлявую бочку комок бечевок, Бёрджес спрятал револьвер и бросился к своей ловушке. Время пришло!

Добравшись до граммофона, он отодвинул в сторону стопорный рычажок – пластинка закрутилась. Затем Бёрджес опустил на нее иглу.

Из рога раздался голос Марисолт: «Так лучше, мистер Бёрджес?». На что странный, показавшийся Бёрджесу незнакомым собственный голос ответил: «Нет, ужасно. Просто отвратительный плач.