Сначала было весело

Подруга поднимается на четвереньки, словно загнанный пес, хватая воздух широко раскрытым ртом.

Перехватив плеть двумя руками, карлик крутит петлю. Оседлав Нинку, словно ковбой кобылу, набрасывает плетиво на шею и тянет на себя.

– Я приказываю – ты выполняешь. Запомнила?

– Да, – хрипит девушка. Ее лицо налилось кровью, по щекам струятся слезы.

– Вот и замечательно! – восклицает Господин Кнут. Сложив плеть, он задумчиво похлопывает обтянутой кожей рукоятью по ладони.

Нинка покачивается под весом мучителя, но держится. «Словно племянника на лошадке катает», – мелькает ассоциация, абсурдная по своей эмоциональной неуместности. Лишь нечеловеческий страх перед карликом не дает истерике прорваться наружу.

– О! – восклицает Господин Кнут, внезапно оживившись. Изогнувшись, он рукоятью плети раздвигает ягодицы Нинки и, обнаружив искомое, проталкивает ее внутрь.

Несчастная дергается, но мучитель, словно взаправдашний наездник, сжимает ребра коленями и хватается свободной рукой за волосы.

– Родео, – роняет надсмотрщик в камуфляже, кривя в ухмылке губы. А взгляд пустой, равнодушный. Страшный.

От рывков девушки торчащая наружу часть рукояти дергается из стороны в сторону, а кожаное плетиво хлещет по сторонам.

– Замри! – орет карлик. – Тпру!

Подруга, скуля, замирает.

От страха меня колотит дрожь. Сердце, кажется, превратилось в кусок льда. Не я, только не я.

– На чем мы остановились? – интересуется Господин Кнут, слезая с «лошадки».

Нинка смотрит на мучителя полными слез глазами и молит:

– Отпустите, пожалуйста…

– Как только закончим с приятной частью, – подмигивает карлик, сдвинув передник набок. Невольно отмечаю, что сила, приплюснувшая тело к земле, здесь проявила милосердие. И даже, я бы сказала, щедрость, словно компенсируя недостаток роста. – Это будет наградой за усвоенный урок.

Слезы двумя ручейками стекают по девичьим щекам и капают на пол. Подруга зажмуривает глаза и покоряется воле карлика.

Не в силах помочь ей, закусываю губу и фокусирую взгляд на утопающей среди айсбергов грязно-розоватой пены мочалке. Но воображение живо восполняет картину, наброском которой служат красноречивые звуки. Я не могу их не слышать.

В мыслях полный разброд. Лишь детская страшилка, звучащая под примитивный мотивчик, крутится, словно фрагмент песни на заевшей пластинке граммофона. «Я ему отдалась при луне, а он взял мои девичьи груди, и узлом завязал на спине». И, вторя пульсации адреналина в крови, стучит страшная мысль: «Если он прикажет сменить Нинку, я…» – и бессильная ярость душит, сводит живот и порождает жалость к себе.

Секунды кажутся вечностью, в каждом шорохе, в каждом вздохе чудится зарождающийся приказ: «Теперь ты!»

Но звучит хриплый стон и ленивое:

– Пошли отсюда! Обе.