Сначала было весело

Губы печет от соли.

Свет фонарика бьет вверх, придавая облику Вольдемара зловещий вид. Из приоткрытого рта капает слюна. Глаза выпученные, безумные…

Дернувшись, он с силой сжимает грудь. Застонав, глажу его ноги, ягодицы.

Увеличивающаяся вздутость на штанах показывает – я на верном пути.

Натягивая цепь, сжимаю его бедра.

– Что? – Его голос дрожит.

– Не двигайся, – шепчу я и запускаю руку в трусы.

От вони незнакомого с элементарной гигиеной тела желудок подступает к горлу.

«Что ты делаешь?» – вопит одна часть меня.

«То, что нужно, чтобы выжить», – зло огрызается другая часть. Большая ли, меньшая или половинка, не знаю. Но она есть в каждом человеке. Чаще всего эту часть сознания именуют инстинктом самосохранения.

Мужское достоинство маленькое, жалкое.

От первого же прикосновения в лицо брызжет горячим.

Прикрывшись ладошками, Вольдемар убегает.

Оброненный фонарь скатывается по моей ноге и падает под ноги.

Не могу больше сдерживать тошноту. Меня тошнит болезненно, желчью.

Надежды нет, он не вернется…

12. Возвращение в камеру

В камеру меня возвращают с помпой. Сорвав с головы мешок, тащат за волосы по полу, словно куль с мукой. Сперва в одну сторону, потом в обратную, перед всем рядом камер, обитателей которых построили у решеток, давая возможность лучше рассмотреть избитое тело, оценить полубезумный взгляд. И лишь после этого бросают у открытой двери в камеру.

– Заползай, тварь! – кричит карлик.

Я ворочаюсь, пытаясь подняться. С трудом приподнимаюсь на четвереньки… и в тот же миг от сильного пинка лечу вперед.

Дверь лязгнула. Отсчитал положенные щелчки закрываемый замок.

– Представление окончено, – оповещает Господин Кнут. – Пусть это будет вам уроком: неповиновение – наказуемо, попытка побега – наказуема. А теперь можете вкушать покой.

И захохотав, идет прочь.

Я остаюсь лежать, лишь подтягиваю ноги к груди, свернувшись калачиком. Сил доползти до кровати не осталось.

В голове карусель. То кажется, будто меня еще волокут по каменному полу, на голове мешок, на щиколотках стальные пальцы, а в мыслях вертится полузабытое воспоминание о прочитанной в детстве древней казни: человека тянут за ноги резвые жеребцы, а уже в следующий миг на пути встает врытый в землю столб; кони обегают его с разных сторон… То накатывает безумная уверенность, что это всего лишь сон, рожденный воспаленным мозгом.

Не знаю, сколько я так лежу, – в подобном состоянии время ощущается как нечто незначительное. Мне настолько плохо, что боль не разделима на составляющие, словно она однородна, а не приходит в мозг в виде сигналов от иссеченной спины, от опухших ног, от спекшихся губ…

Не сразу до сознания доходит, что ко мне прикасаются чьи-то руки.