Бунтари не попадают в рай

– Только умоляю, никаких подарков, Ась! – словно прочитав мои мысли, предупреждает Егор. – Договорились?

– Я серьезно! Не надо ничего покупать.

– Хорошо, – смиренно киваю головой. – Не буду.

Мы снова возвращаемся к подготовке к экзаменам, но на душе у каждого из нас скребут кошки. По тому, каким опечаленным и задумчивым выглядит Егор, я понимаю, что Глеб оставил светлый след не только в моей, но и в его жизни тоже. Он тоже переживает за него. И тоже перебирает в мыслях варианты, как бы помочь.

Засранец Пикалев мне отказал. Сослался на экономический кризис, трудности в бизнесе и прочую лабуду. Денег не дал, зато напичкал «бесценными» советами на тему того, как выгодно инвестировать. Интересно, как я должна преумножать средства, которых у меня нет? Л – логика.

Расстроенная и злая я бреду по улице, всеми силами игнорируя нарастающее чувство голода, которое утробным урчанием отзывается у меня в животе. Голод – это ничего, не страшно. Где-то читала, что человек может обходиться без еды аж целых тридцать дней. А вот как не подохнуть от всепоглощающего чувства вины в книжках не пишут. Хотя лично для меня эта информация была бы куда полезней.

Раньше я считала себя беспринципной и бессовестной, потому что делала много того, чем нельзя гордиться. Но сейчас я понимаю, что совесть, как и принципы, у меня все-таки имеется. Дотошная такая, неусыпная. И грызет она меня будь здоров – вся душа уже в ранах.

Каждый из нас оправдывает свои дурные поступки теми или иными мотивами. Кто-то обидой, кто-то завистью, кто-то стремлением восстановить вселенскую справедливость. Но порой случаются такие события, в которых ни одно из миллиона заранее приготовленных оправданий не будет звучать убедительно.

Взять, к примеру, нашу ситуацию с матерью Глеба. Что бы я ни сказала, что бы ни сделала, я все равно буду человеком, который отнял у этой замечательной женщины сына. И с этим осознанием мне приходится жить.

Каждый божий день чувство вины обжигает мои внутренности, подобно серной кислоте: мне невыносимо находиться в квартире Анны Валерьевны и вести тоскливые разговоры о Глебе. Невыносимо прикидываться невинной овечкой. Невыносимо есть ее приготовленную с любовью еду. Ведь внутренний голос, надрываясь, орет, что я не заслуживаю доброго отношения. Не заслуживаю.

Подхожу к пустующей остановке общественного транспорта и приваливаюсь лбом к облезлой металлической стене. На несколько секунд закрываю глаза и глубоко тяну носом пыльный воздух. По щеке скатывается одинокая слеза и, на секунду зависнув на подбородке, падает на грязный асфальт.

Шмыгаю носом и, почувствовав в кармане вибрацию телефона, болезненно морщусь. Наверное, опять мать долбит. С тех пор, как помер Игорь, она не перестает атаковать меня сообщениями и звонками.