Правила бунта

Он чуть не приземлился в свой гребаный суп.

Пакс почесывает подбородок.

— Тромбоэмболия легочной артерии. Они сказали, что это потому, что он все время летал. Сгусток крови образовался у него в ноге или типа того, оторвался и прошел по всему телу. Застрял в легких. Что-то пошло не так, и он просто… — Пакс щелкает пальцами. — Умер.

Отношения Пакса с родителями всегда были непростыми. Особенно с матерью. Мы все время подкалываем его по поводу нее, но только потому, что знаем, что он тайно заботится о ней. А его отец? Его отец редко всплывал в разговоре. А теперь... он мертв? Уже давно мертв, черт возьми!

— Прости, парень. Я не... не знаю, что сказать.

— Тебе не нужно ничего говорить. Он мертв. С этим ничего не поделаешь. Такова жизнь.

— Тогда зачем ты мне это рассказал? — Я все еще ошеломлен этим откровением.

— Я кое-что знаю о тебе. Ты кое-что знаешь обо мне. Мы квиты, Ловетт. Держи рот на замке и ничего не говори об этом Джейкоби. Я сделаю то же самое.

Парень направляется к лестнице и поднимается по ней, не говоря больше ни слова. Я смотрю, как Пакс уходит, и у меня стучит в висках. Он дал мне залог против него. Гребаный залог — информацию, которой он не хотел делиться. Я не об этом пытался сказать, и это было сделано не в духе перемен. Информация, которую тот мне дал, только заставила петли, которые мы все создали вокруг себя, еще туже затянуться вокруг наших шей. На секунду я подумал, что, возможно, время секретов прошло, и облегчение было огромным. Больше не надо прятаться. Больше никакой лжи. Больше не нужно беспокоиться о том, что может случиться, если я не буду осторожен. А теперь мне нужно перенести еще одну боль. Еще одна истина, которую можно использовать как оружие. Знание того, что отец Пакса умер, не заставило меня почувствовать себя лучше из-за того, что Пакс узнал мою тайну. Это заставило меня почувствовать себя еще хуже. И это доказало, насколько неправильной стала атмосфера в нашем доме.

Но не раньше, чем копы прочесывают лес. Не раньше, чем теряю три ночи сна и наполовину схожу с ума, беспокоясь о ней. На лицевой стороне конверта обратный адрес — дешевый мотель в Лос-Анджелесе. На полупрозрачной тонкой бумаге петляющим почерком Мара говорит мне, что с ней все в порядке. Что ей просто нужно сменить обстановку. Что она устала от того, какой никчемной и жалкой была ее жизнь в Вульф-Холле, и что теперь, когда та свободна и живет по своим собственным правилам в Голливуде, она уже гораздо больше наслаждается собой.

Читаю записку, и меня переполняет такая ярость, что я комкаю бумагу, прежде чем понимаю, что копы захотят ее увидеть, и мне приходится разгладить ее.

Я оцепеневшая, когда Харкорт читает записку. Оцепеневшая, когда полиция приходит за ней.