Бунт Хаус

Пряди волос падают ему на лицо, создавая мокрую завесу, которая закрывает глаза. Но я все еще чувствую их силу, обжигающую мою кожу. Он облизывает губы, его рука тянется вверх, заставляя меня отпрянуть.

Она останавливается в дюйме от моего лица. У него руки пианиста, с длинными, ловкими пальцами. Я просто прикована к ним взглядом, думая о том, что он может сделать ими, если его не остановить. Его ногти все еще покрыты тем же облупившимся черным лаком, который я заметила в свой первый вечер в Вульф-Холле.

— Ты такая пугливая малышка, — ворчит он.

Я возмущаюсь тем, как его голос заставляет мою кожу покрываться мурашками.

— Прости меня за осторожность, но я ничего о тебе не знаю. Мы не друзья, — огрызаюсь я в ответ. — Я не привыкла, что люди думают, что могут прикоснуться ко мне без приглашения.

Рэн опускает руку, и медленная улыбка расползается на его лице.

— Тогда я обязательно подожду, пока меня пригласят. У тебя в волосах лепесток розы. Я просто собирался вытащить его.

Я машинально проверяю свои волосы, нахожу лепесток и распутываю его. Рэн втягивает нижнюю губу в рот, его глаза полны эмоций, которые я не могу правильно расшифровать. Это очень опасный взгляд. Острый. Тип взгляда, который может убить, при правильном применении. Отступив на пару шагов, он пожимает плечами, хватаясь за подол своей черной рубашки с длинными рукавами.

— Если ты хочешь стоять здесь в своей промокшей одежде, это твое дело, Стиллуотер. Но я не из тех, кто добровольно терпит неудобства.

Прежде чем я успеваю сообразить, что он делает, он стягивает через голову промокшую ткань своей рубашки и, развернувшись, идет обратно к огню, где вешает одежду на грубо скроенную каминную полку, чтобы она высохла. Я остаюсь смотреть на его спину — обнаженное пространство мышц и безупречной, загорелой кожи, которая заставляет мое горло сжиматься и пульсировать. Эта рубашка, та самая рубашка, которую он носил изо дня в день с той самой первой ночи, когда я встретила его у Вульф-Холла, скрывала множество грехов: сильные руки, широкую, сильную спину и грудь, которая заставила бы Микеланджело плакать. Его тело — не что иное, как божественное.

Рэн смотрит на меня и просто стоит, позволяя мне бесстыдно разглядывать его. Мне следовало бы проявить немного самоуважения и отвернуться. Но я не могу этого сделать. Я никогда раньше не видела ничего подобного ему, резного и скульптурного, великолепного в своем совершенстве. Я воздерживаюсь от подсчета кубиков его пресса. Достаточно того, что они есть, и они очерчены. От макушки головы до низко висящего пояса джинсов, Рэн — воплощение сладких, райских грез и извращенных, ужасающих кошмаров.