Русские своих не бросают

Как его кормить – он ест электричество, – тут Николя-младший улыбнулся. – Заряжать его можно на любом из наших кораблей, а также от специального солнечного зарядного устройства, мы его тоже вам привезли. А потом я покажу вам, как читать на нем книги, как писать бумаги – для их печати мы вам привезли еще и печатное устройство, именуемое принтером. Кроме того, я покажу, как пользоваться калькулятором, как слушать музыку, как смотреть картинки и фильмы. И главное, как их найти – мы вам сделали подборку и исторических материалов, и художественных фильмов, и фотографий – так у нас называется то, что у вас известно как дагерротип, только наши в красках и хранятся обычно в памяти компьютера, хотя их можно и напечатать. А в будущем или я, или другой из ваших потомков покажет вам и как делать расчеты, чертежи и прочие полезные вещи…

Через полтора часа Николай, к своему удивлению, уже мог вполне сносно писать и читать на компьютере. Он выглянул в иллюминатор и увидел, что «Денис Давыдов» уже находится в открытом море – за стеклами иллюминатора был виден Финский залив, и только где-то на горизонте едва темнела полоска земли.

– Господа, а где мы сейчас находимся? – поинтересовался император.

Копылов взял в руки какую-то коробку на шнуре, что-то в нее спросил (император уже не удивлялся, памятуя о рации), после чего доложил:

– Ваше величество, мы к северу от Раковора. Нам осталось около шести или семи часов – примерно пять часов до прохода через ряжи и мины заграждения, а оттуда еще около часа до пристани на Дворцовой набережной. Ну, и еще час на всякие непредвиденные обстоятельства.

Император выслушал, кивнул, а потом спросил:

– Господа, Николай Максимович сказал, что на этом вашем компьютере есть фильмы про историю. Нельзя ли посмотреть фильм о моем царствовании?

Домбровский переглянулся с Васильевым, а потом сказал.

– Ваше величество, только имейте в виду, что сделан сей фильм в начале третьего тысячелетия, и многие оценки, вероятно, не совпадают с реальностью.

На экране – так, оказывается, называлась внутренняя сторона крышки коробочки – вдруг стали появляться рисунки его собственного детства и юности, портреты его отца и матери, братьев и сестер… И потом вдруг – декабрьский мятеж, которым омрачилось его воцарение, и Польское восстание 1831 года.

Дальше было и про его семью, про смерть его любимой дочери – Адини, про болезнь супруги, и, одновременно, победоносные кампании. А потом – та самая война, которую потомки окрестили Крымской. И многое из того, что он запомнил из труда господина Керсновского, вдруг ожило перед его глазами.

И, наконец, рассказали про его собственную смерть в разгар этой проклятой войны.