Реквием в Брансвик-гарденс

Миссис Уикхэм бросила вилку, по счастливой случайности не разбив тарелку:

– Ну почему все вокруг считают, что их собственная вера основана на таком достойном предмете, как религия, a вера Юнити полна скверны и неискренности и основана на эмоциях или невежестве? Вы настолько самодовольны, что от этого просто тошнит… Но это нелепо! Если бы вы увидели себя со стороны, то расхохотались бы. – Она бросала эти слова, как вызов, с лицом, искаженным яростью и пониманием собственной беспомощности. – Вы увидели бы в себе пародию. Но вы слишком жестоки, чтобы быть смешными. Однако победа за вами! Вот что нестерпимо. Победа за вами! Повсюду, вокруг, суеверие, угнетение и невежество. И катастрофическая несправедливость! – Она вскочила, посмотрев на всех со слезами в глазах. – Вот вы сидите здесь и обедаете, a Юнити лежит в саване на холодном столе и ждет, когда ее закопают. А вы разоденетесь…

– Трифена! – Вита безрезультатно попыталась остановить дочь, после чего с отчаянием на лице посмотрела на Рэмси, который по-прежнему молчал.

– …в свои великолепные облачения, – продолжала молодая женщина уже прерывающимся голосом, – органист сыграет свою музыку, хор споет гимны, и вы нараспев произнесете над ней молитвы. Почему вы не можете говорить обычным голосом? – Она все так же с вызовом посмотрела на отца. – Как вы можете говорить подобным образом, если и впрямь имеете в виду то, что говорите? Вы будете проводить свою скверную ораторию, и это при том, что один из вас убил ее! Я все надеюсь проснуться и обнаружить, что все это кошмар, и каждый раз понимаю, что он длится годами – тем или иным образом. Может быть, это и есть ад?

Она взмахнула руками, едва не задев голову Доминика.

– Все это… ханжество! Впрочем, считается, что в аду жарко, однако, возможно, это не так. Быть может, там светло, и он бесконечен… до тошноты. – Миссис Уикхэм повернулась к матери: – И не надо утруждать себя, требуя, чтобы я оставила комнату… Я сама уйду. Если я останусь, меня стошнит.

Опрокинув стул, она вылетела из столовой.

Кордэ поднялся и поставил кресло на ножки. Предлагать какие-то извинения за нее было бесполезно.

Рэмси с несчастным видом смотрел себе в тарелку. Кожа вокруг его губ побелела, а на щеках пятнами вспыхнула краска. Кларисса смотрела на отца, не скрывая страдания. Вита уставилась в одну точку перед собой, не имея больше сил переносить ситуацию, но и не зная выхода из нее.

– Для личности, столь пренебрежительно относящейся к театру, – внезапно охрипшим голосом проговорила мисс Парментер, – представление она устраивает в высшей степени драматическое. Впрочем, несколько переигрывает, вам не кажется? Кресло, пожалуй, было излишним.