Большое зло и мелкие пакости

* * *

— Ты что, — спросил Никоненко настороженно, — ты что, плачешь?

— Я не плачу, — пробормотала Алина не сразу, как будто некоторое время думала, о чем именно он спрашивает.

Она лежала, отвернувшись, и в свете уличного фонаря он видел, как мерцает длинная узкая спина и худая рука, закинутая за стриженную под допризывника голову.

Он не знал, что говорить, и чувствовал себя ужасно.

Зачем они это сделали? Зачем он это сделал? Он давным-давно позабыл, как это трудно — испытывать какие-то нарочито усложненные чувства, и напряженно думать о женщине, которая оказалась рядом, и все время видеть себя со стороны, и старательно пыхтеть, словно выполняя сложный тренировочный комплекс на глазах у приемной комиссии.

Гимнаст, твою мать!..

Он бросил курить лет десять назад, когда понял, что еще чуть-чуть, и остановиться не сможет, но сигареты в доме держал. Он встал, испытывая острое желание чем-нибудь прикрыться, и кое-как, прыгая на одной ноге, натянул джинсы.

— Я сейчас, — зачем-то сказал он длинной худой спине, которая даже не пошевелилась.

Он курил в форточку, морщился и вздыхал, как Буран у батареи. От сигареты и позднего времени у него слегка шумело в голове.

Во что он влип, черт побери все на свете?! Мало ей собственных стрекозлов, надо было добавить к ним его, милицейского стрекозла Никоненко, у которого взыграли гормоны и мыслительные процессы переместись из головы в одно всем хорошо известное место.

Ничего он не испытал — ни радости, ни освобождения. Это было слишком далеко от незамысловатых удовольствий, которыми он привык себя потчевать.

— Я чем-то оскорбила твою офицерскую честь? — спросил у него за спиной холодный язвительный голос. — Или спать со свидетелем тебе запрещает воинский устав?

— Воинский устав тут ни при чем, — пробормотал он, не оглядываясь.

— Значит, все дело в твоей тонкой натуре, — резюмировала она, — так я и знала.

— Что ты знала? — спросил он с раздражением и наконец оглянулся. Оглянувшись, он внезапно подавился дымом, закашлялся и далеко швырнул сигарету в окно. Она прочертила в воздухе оранжевую дугу и плюхнулась в лужу.

Совершенно голая Алина Латынина стояла посреди его кухни, в окружении убогой мебели и грязной посуды, и допивала холодный кофе из большой кружки. Перед тем как их постиг приступ коллективного безумия, они как раз пили кофе. Желтый свет казарменной лампочки под потолком заливал ее смуглую кожу и темные блестящие волосы. Из предметов туалета на ней были только очки.

Никогда раньше очки не вызывали у него никаких сексуальных эмоций. Хотелось бы знать, почему?

— Босиком у нас ходить нельзя, — сказал Игорь Никоненко неприятным голосом. — У нас полов с подогревом не имеется."

"Она допила кофе, поставила кружку на стол и облизала губы.