Боярин

– До смерти забили? – спросила княгиня.

– Да так… – пожал плечами Претич. – Ребра пересчитали, чтоб в другой раз неповадно было лезть, куда им не велено. Разбежались они и копья побросали.

– Давай-ка рать поднимай, пока они до своих не добрались! Видно, настала пора показать ромеям, что к ним русы пришли. А ты ступай, – сказала Ольга мне. – Ступай, Добрын.

– Вот ведь каша заварилась… – притопнул Претич.

– Не мы эту кашу заваривали, – вздохнула Ольга. – Ты еще здесь, Добрыня?

Ничего не поделать. Упрямая она. Подчиниться пришлось.

– Погоди, – вдруг остановила она меня. – Они действительно знали, кого искать?

– Да, княгиня, – отвечал я. – Как только Колосус уверился, что перед ним Григорий, он сразу схватился за меч.

– Ясно, – сказала Ольга.

Я за дверь шагнул, а навстречу мне ратник спешит.

– Как там? – спрашиваю.

– Эх, – скривился он, словно это ему рану тяжелую нанесли, рукой махнул и на улицу выскочил.

– Я за него молиться буду, – услышал я голос княгини.

Голова кругом пошла. Ком к горлу подкатился, и почуял я, как деревянный пол под ногами плясать начал.

– Ты к себе не ходи, Добрынюшка, – сестренка меня под руку поддержала. – Там сейчас лекари вокруг Григория суетятся. У нас с Заглядой отдохнешь. Мы тебе мешать не будем.

– Да уж, – разозлился я. – Фрязи его много налечат.

– Зря ты так, – сказала Малуша. – Княгиня говорит, что они искусны в недугах и врачевании.

– Посмотрим. А Никифор?

– Он у себя, бедненький, перевязали его, отвару успокоительного дали, – вздохнула Малуша и настойчиво потянула меня на бабью половину.

Хотел я с христианином попрощаться, но силы меня совсем оставили. Едва до Малушиной постели добрался, рухнул на нее и в сон, словно в омут, провалился.

Крови во сне много было. Еще вороны граяли, широко раскрыв свои серые клювы. Жутко было от этого грая. Я все старался прогнать Кощеевых вестников, но они лишь гортанно смеялись надо мной и таращили черные бусины глаз. А потом совсем страшное приснилось.

Вновь я в харчевне треклятой очутился. И Григорий с Никифором рядом. А Колосус из-под плаща меч свой окаянный выхватывал. Сколько ни старался я беду от христианина отвести, все у меня никак не получалось. Видел я, как острый клинок ткань на черной ризе прорывает и в грудь Григория погружается, но поделать ничего не мог. Валился христианин набок, и от боли лицо его кривилось. Жалко мне было черноризника. И злился я от бессилия…

А потом все снова начиналось. И Григорий был невредим, и Колосус из-под плаща мечом грозил, и холодное железо летело вперед неотвратимо, и вновь я ничего против этого сделать не успевал…

Сколько раз все это продолжалось, я уже не упомню, только навсегда мне в душу этот кошмар врезался.

Я от крика проснулся. От воя бабьего.