Боярин

– Драться не будешь больше? – спросил один из державших меня воинов.

– Не буду, – сказал я устало. – Своих не бью.

– Ага, – сказала ратник. – Не бьешь, – и шишку на лбу потер.

– Небось, жив буду, – горько усмехнулся он и добавил: – А вот им меньше повезло.

Глянул я – харчевня вся кровью забрызгана, посредине лужа большая, а в ней ухо отрубленное лежит. И все семеро разбойников никуда не делись. Среди обломков столов и лавок переломанных покой нашли. А хозяин харчевни, иудей крещеный, в уголочке сидит и плачет.

– Григорий?! – выдохнул я.

– Плохи его дела, – сказал Претич. – У него между ребер обломок меча застрял. Не жилец… – и сокрушенно головой покачал.

– У него лишь рука располосована. А так ничего. Я велел их к монастырю отнести… горе-то какое, – вздохнул он тяжко. – И как Ольга все это переживет?

– Он и есть, – сказал хозяин харчевни, вскочил на ноги, к разбойнику главному подскочил и зло пнул мертвое тело, – Колосус-Попрошайка, чтоб ему пусто было.

– Ну, ему и так не слишком полно, – сказал Претич.

– Почему у них кресты на плащах? – спросил я.

– Так ведь эти нелюди, – ответил хозяин, – не простые разбойники. Они же из Псов Господних.

– Как это? – не понял Претич.

«Теперь понятно, кто за всем этим стоит, – пришла мне вдруг мысль горестная. – Фокий не мытьем, так катаньем своего добиться решил. Зря он так». – И еще подумалось: «Вот ведь как чудно получается… Пес Господа своего, Колосус-Попрошайка, и пащенок Семаргла-Переплута, калика Баян, оба считают себя породой собачьей, а есть ли меж ними разница?..»

– Боярин! Стражники сюда спешат! – раздался голос из-за двери.

– Добрыня, – спросил меня Претич, – ты до монастыря сам-то дойдешь?

– Дойду, – ответил я.

– Ступай скорее, а я тут с властями пока разберусь.

В монастыре тем временем переполох случился. Девки крик подняли, как только израненного Григория гридни занесли. А вслед за ними Никифор пришел. Кровь с жердяя, словно с борова, хлестала. Его кто-то из воинов поддержать хотел, но он решительно отказался.

– Сам доберусь, – сказал упрямо.

Но стоило ему за ворота шагнуть – рухнул без сил. Подхватили его, в келью отнесли, а тут и я появился.

– Добрынюшка! – сестренка ко мне бросилась.

– Погоди, Малуша. Отдышаться дай.

– Кто же вас так, Добрынюшка?

– Нелюди, – припомнил я, как хозяин харчевни тех Псов Господних обозвал.

– Ранен ты? У тебя вся одежа от крови закожанела.

– Нет, сестренка, не ранен. Даждьбоже миловал. Устал только сильно. А Григорий с Никифором где?

– Ими лекари фряжские занялись. С Григорием совсем худо. Я такой страсти никогда не видела. Прямо из груди у него клинок торчит, а христианин в сознании.