Блондинка и брюнетка в поисках приключений

Она была права – по обеим сторонам темной улочки тесно толпились архитектурные близнецы, двухэтажные домики, словно срисованные один с другого.

– Нас не выпускали на улицу, – с нервным смешком объяснила Оля, – только позволяли гулять во внутреннем дворике. Но я все равно на всю жизнь запомнила это место.

Около сорока минут мы петляли по узким переулкам, пока Оля наконец не остановилась возле неаккуратного белого дома, с ветхих стен которого темными струпьями отваливалась штукатурка.

– Это здесь.

– Ты уверена? – на всякий случай спросила я, чтобы потянуть время. Дом выглядел зловеще, окна были темными и плотно занавешенными. Только на втором этаже в крошечном надчердачном оконце теплился розовый тусклый фонарь.

– Абсолютно, – кивнула она, – а теперь идите. Мы и так слишком долго добирались, возможно, уже поздно.

– Что значит «идите»? – встрепенулась Настасья. – А ты?

– Мне нельзя там появляться, – развела тощими синюшными руками Оля, – а то они сразу поймут, что вы со мной заодно. Это опасно. Я подожду вас здесь.

– И как ты это себе представляешь? – нахмурилась я, не сводя взгляда с приветливого розового огонька. – Вот мы постучимся, допустим, нам даже откроют. И что мы скажем?

– Не знаю, – в голосе Оли послышались плаксивые нотки, – придумайте что-нибудь… Я не знаю…

Я уничтожающе посмотрела на Настасью: «Это все ты, если бы не ты, мы бы пили виски на морском берегу!» Она ответила взглядом: «Знаю, знаю, но что теперь рассуждать…»

Оля переводила взгляд с меня на Настю; мне казалось, что еще секунда, и она грохнется перед нами, сдирая костлявые коленки о выложенную старым камнем мостовую. Она будет рыдать и молить, как прицерковная нищенка, хвататься бледными пальчиками за подол роскошного Настиного платья; в ее глазах такая боль, что она пойдет на все, но мы… Мы будем вынуждены ей отказать, потому что с самого начала от этой странной идеи попахивало авантюризмом в самом худшем значении этого слова.

И в тот момент, когда я собиралась как можно более ласково сообщить нервно подрагивающей Ольге о своем решении, дверь дома вдруг распахнулась, и на пороге появился мужчина лет сорока пяти, настолько мрачной наружности, что любое голливудское содружество актеров бесплатно взяло бы его в свой банк данных, потому что такой типаж было бы легко пристроить в любой фильм ужасов. У него было темное, дочерна загоревшее лицо, изрезанное глубокими «неприветливыми» морщинами. Вдобавок по его правой щеке змеился уродливый фиолетовый шрам – от виска, на котором топорщились не знающие парикмахера волосы, до уголка мясистых губ."

"Оля продемонстрировала чудеса физической подготовки. Я даже не успела понять, как ей удалось исчезнуть, куда она шмыгнула.