Севастопольский блиц

Надеюсь, это вам понятно?

Генерал Канробер тут же рассыпался в уверения своего глубочайшего раскаяния и готовности дружить, защищать и искупить… когда Артанскому князю надоело это слушать, он попросту развернулся через левое плечо, и собрался было уходить, но тут французский главнокомандующий вскрикнул:

– Месье, постойте, есть одно дело! Нам надо как-то решить вопрос с переброской второго корпуса нашей армии сюда, в основной лагерь, к первому корпусу. Именно отсюда мы все собираемся отплыть домой во Францию…

– Хорошо, – кивнул Артанский князь, – вы можете провести своих солдат через расположение моей армии. Оружие при этом априори должно быть разряжено, а боевые знамена убраны в чехлы. И пусть никто не вздумает хитрить, последствия невыполнения моих условий могут быть непредсказуемыми. Разрешение действительно на сутки от этого момента. А сейчас идите, месье генералы, потому что время больше не ждет.

Я всегда относила себя к счастливейшим людям. Многие понимают счастье ошибочно, думая, что оно состоит в легкой и спокойной жизни, без проблем и невзгод. Но этот взгляд обывателя был мне чужд едва ли не с детства. Я вообще была не такой как все. Я задумывалась о смысле бытия, много размышляла, много молилась… Я не любила смотреться в зеркало. Я знала о своей некрасивости, и именно она заставляла меня больше общаться с Богом; сначала я просила его сделать меня чуточку привлекательней, но потом, видя, что этого не происходит, начала думать, что Всевышний, очевидно, приготовил мне особую стезю – ту, при которой моя внешность не будет играть никакой роли, а будут важны совершенно другие качества. И я молила Его открыть мне Свою волю, указать предназначенный мне путь. Господь обещал, что такой час непременно настанет; он пребывал со мной всякую минуту – и это давало мне уверенность.

Имея природную наблюдательность, я замечала те вещи, которые для большинства были привычными. То, что все вокруг было как-то неправильно устроено, наполняло меня внутренним протестом, который зрел во мне, ожидая своего часа, чтобы вырваться на волю. И наверняка родители замечали мою непохожесть на других девочек моего возраста, но надеялись, что по достижении взросления это пройдет, и я ничем не буду отличаться от остальных молодых леди. Собственно, почти так и произошло…

Мне было семнадцать, когда я впервые вышла в свет. И все это, новое и неизведанное, буквально ошеломило меня: балы, роскошь и блеск, улыбки, кавалеры, комплименты, милые беседы… Я вдруг с изумлением поняла, что могу быть интересной и очаровательной, могу нравиться. Молодые джентльмены наперебой приглашали меня танцевать – и сердце мое билось радостно и возбужденно от всех этих непривычных чувств.