Жена Берсерка

Рыжий мужик вскинул ожерелье повыше, что-то повелительно сказал. Красава торопливо скинула шерстяной платок, открывая шею. Развела края покрывала, повязанного вокруг тела.

И мужик приложил к ее шее. Только приложил, не застегивая.

А когда отнял руки, концы ожерелья сами собой скользнули у Красавы по коже. Сошлись сзади…

Она улыбнулась, неверяще коснулась украшенья. Ледяные на ощупь камни приятно холодили кожу.

— Брисингамен, — вдруг сказал мужик, не отводя от нее глаз — бледно-голубых, почти белесых. — Ну и каково это — заново ощутить то самое ожерелье на себе? А, Фрейя?

Говорил он на чужанском наречии, но Красава его поняла. И сама себе удивилась. Выходит, успела выучить чужанскую речь, пока жила здесь?

— С Брисингаменом всякий раз — как первый, — ответила она неожиданно для себя самой. И ответила тоже по-чужански, не переставая себе удивляться. — Это ожерелье стоило того, чтобы ради него потерпеть четырех гномов. Тебе ли этого не знать… Тор.

Высокий рыжий мужик кивнул. Спросил коротко:

— Думаю, завтра это тело уже будет готово вернуться к своему прежнему хозяину, — объявила Красава, ощутив быструю радость.

Выходит, она все-таки вернется к ярлу Харальду. И эта тварь Забавка заплатит ей за все…

— Скажи Нъерду, моему отцу — время попридержать Ермунгарда. Он сможет, если поднапряжется. И скажи своему человеку — пусть уже этой ночью выходит на охоту. Здесь, рядом с этим домом. Тело жертвы пусть на этот раз не прячет.

Красава вскинула руки, сняла с себя ожерелье. Протянула его рыжему Тору. Тот подставил сложенные ковшом ладони в странных рукавицах, и золотая цепь с густо подвешенными камнями стекла в них. Камни переливчато постукивали…

А потом она развернулась и пошла по тропке назад, к дому.

Лес вокруг и ворота подворья, к которым Красава шагала, казались ей сейчас совсем другими. Мир вокруг переливался красками, свежими, чистыми. Даже затоптанный снег под створками ворот сиял глубокими коричневыми и лиловыми тонами.

Мир людей, подумала она неожиданно. И вдохнула полной грудью воздух, пахнущий морозцем.

А следом в уме у Красавы потекли мысли, которые ее обрадовали. Хоть и были какими-то странными, словно и не ее. Умом-то она понимала, что даже думать о таком — смешно. Как-никак, она тут рабыня. Подневольная…

Но думки текли, и Красава к ним прислушивалась.

Больше не будет никакого коровника. Никакого навоза. Скоро все станет так, как должно было быть с самого начала — ярл Харальд начнет заглядывать ей в рот, ласкать-миловать… а гадина Забавка за все заплатит.

Уж я ей покажу, яростно подумала Красава. Еще пожалеет, что на свет родилась.

Красава пересекла двор, вошла в сени, рывком распахнула дверь, оттуда ведущую в дом. Высоко вскинув голову, переступила порог хозяйской горницы.