Беременна поневоле

Хочу понимать, что происходит с тобой и с нашим малышом.

С нашим малышом…

С нашим…

Я теперь не смогу игнорировать мысли о рождении ребёнка. Он ещё совсем крошечный, но меня только от звука сердцебиения пробрало до глубины души. А что будет, когда он начнёт толкаться ножками и ручками?

Потом я должна родить и отдать его. Смогу ли?

Впервые задумалась об этом и сердце кольнуло тоской…

* * *Когда перешагнула порог дома, ждала, что Арсений попрощается и уедет сразу же, но вместо этого он так же разделся, оставив верхнюю одежду.

— Хочу побыть дома, — пояснил с лёгкой улыбкой. — С тобой.

Не прогонять же его. Он в своём доме, поэтому вправе находиться здесь круглыми сутками, хотя я предпочла бы побыть одна…

Или Арсений прав? Когда он мелькает у меня перед глазами, я перестаю проваливаться в топкие, грустные мысли. Перестаю анализировать и взвешивать, перемалывать одно и то же…

Арсений меня отвлекал. Он способен увлечь разговором — у него это хорошо получалось. После обеда мы смотрели фильм на экране домашнего кинотеатра. Наше общение было не такое напряжённое, как раньше, и больше напоминало приятельское.

Если бы не…

Если бы не красноречивые взгляды Арсения, полные голода.

Я чувствовала его очень хорошо и понимаю намёки, пусть у меня не было никакого сексуального опыта. Но я ощущала очень пристальное внимание Арсения с сугубо мужским интересом.

— На прогулку?

Я опять согласилась. Мне было легко проводить время с Арсением.

Внезапно, с лёгким смехом Арсений предложил подумать об именах ребёнку. Я отказалась, думая, что Покровский предложил это в шутку.

Но промелькнувшая грустная тень в голубых глазах говорила об обратном.

Я опять запуталась в мыслях об истинных интересах Арсения.

Иногда мне казалось, что для него ребёнок — всего лишь прихоть.

Но в другой раз Покровский казался мне искренним, до мурашек на коже.

После возвращения предположения об интересах Покровского развеялись. Он помог мне раздеться, я уже привыкла к такому вниманию с его стороны.

Но оказалась неготовой к тому, что Покровский внезапно сгребёт меня в объятия и начнёт покрывать поцелуями лицо.

Щеки, глаза, уголки губ — быстро, напористо, жадно.

Горячечный жар сильного мужского тела ощущался как жар раскалённой докрасна печи. Обжигал и волновал невероятно сильно.

— Арсений… — упёрлась ладонями в его грудь, отодвигая. — Прекрати!

Он остановился, посмотрел пьяным взглядом на меня, спросив осипшим голосом:

— Почему? Я думал, что ты уже не боишься меня.

— Не совсем. Я не готова к такому. И не уверена, что захочу…

Арсений шумно выдохнул, повесив голову. Но объятий не разжал, привлёк к себе, наклонился и начал водить губами по шее — от ярёмной впадины до уха, до волос, по щеке и обратно — на нежную кожу шеи.