Белоснежный роман

Ему глубоко наплевать на любые принятые общественные стандарты и правила, навязывающие извращенные вкусы и диктующие, кого и как надо любить, как правильно надо жить, как зарабатывать, одеваться, заниматься любовью и девушек каких форм, параметров и внешности следует выбирать – это настолько не его история, что порой кажется, что он из другого измерения, в котором такие мужчины, как он, все еще сами принимают решение, когда, как и что ему делать.

Он свободен той истинной свободной смелостью мужчины, способного в любой момент совершить поступок и готового к нему. Той самой внутренней свободой и силой, что является одним из признаков лидера, человека, с легкостью берущего на себя ответственность со спокойной уверенностью в себе.

А у Вольского сила и свобода – суть его личности, и Насте было совершенно очевидно, что ему не раз приходилось отстаивать себя и свои принципы в борьбе.

Ну, пусть не в борьбе, это как-то слишком высокопарно, но в драке уж точно.

И он постоянно смотрел на Настю. Вдумчиво так смотрел."

"С того момента, когда проснулся в кресле аэропорта, он смотрел на нее странным, настораживающим взглядом.

Взглядом человека, который что-то там такое решал про себя.

Нет-нет, не так!

Смотрел, как человек, уже принявший единственно правильное и неоспоримое для него решение.

Как-то так.

Невозможный мужчина. Сложный. Странный. Пугающий.

Слишком сильный и волевой, слишком напористый. Простой до удивления и сложный, непонятный.

И она понятия не имела, как с ним обращаться, и возможно ли вообще обращаться с таким мужчиной, и стоит ли вообще с ним обращаться, а не следует ли ей срочно бежать от него куда подальше сломя голову?

«Сломя голову», по всей видимости, с ней уже случилось, а бежать ей никуда не хотелось.

Она встретила его всего сутки назад и совершенно не знает.

Охо-хошеньки!

Вольский не спешил отправиться выполнять поручения Настасьи, а стремительно прошагал через коридор в свой номер, располагавшийся аккурат напротив ее номера, и рухнул спиной на кровать поверх одеяла.

Надо остыть и как-то уговорить себя, чтобы не вскочить немедленно и не помчаться к Насте. А он уже представлял, как ворвется к ней, схватит в охапку и уже никуда не выпустит, зацелует, затянет их обоих в водоворот, пока они не обессилеют.

Она смотрела на него с самой первой минуты испуганно, изумленно, весело, задумчиво. Распахивала свои невозможные темно-синие васильковые глазищи и смотрела. А у него замирало сердце.

Она казалась ему пичугой малой на его ладони, синичкой смелой, задорной, но настороженной.

И с характером. С еще каким характером.

А как она смеялась!..