Бандитский брудершафт

Два куска жареной свинины, тонко нарезанный осетровый балык, овощи, зелень и свежий белый хлеб. Закуска что надо.

— Во время войны, когда немец стоял у ворот, люди добрее были. Сблизились, сроднились. Сообща-то и помирать проще, верно? А теперь все по новой. Как раньше. Все выражают ко мне отвращение, брезгуют, тепла в глазах не приметишь. Только уличные собаки и жмутся. Да вот ты не забываешь. И на том спасибо. А еще Кешка Разгуляев. Тоже свой человек.

Слушая жалобы на жизнь старика Тимофея, Васильков неожиданно вспомнил первое упоминание им об администраторе Разгуляеве.

«Как же он тогда сказал, отправляясь ко сну?. — Александр наморщил лоб. — «Завтра опосля уборки участка пойдем к одному моему хорошему знакомцу». Так, кажется. Я насторожился и спросил, к какому знакомцу. А он: «Да ты его тоже должен помнить. Авось приберет он тебя к рукам. Надежный человек и большую должность занимает».

Хорошая память позволила бывшему военному разведчику воспроизвести тот короткий разговор максимально точно. Из него выходило, что настоящий Александр Аверьянов до войны хотя бы раз встречался с Разгуляевым или и вовсе был неплохо знаком с ним. При подготовке операции по внедрению оперативники не смогли откопать сведений относительно этого знакомства. Вот и получилось, что Васильков едва не влип в историю. Разгуляев подзабыл внешность настоящего Аверьянова или… «Что? — Васильков разлил по кружкам остатки водки. — Или понял, что перед ним другой человек, и организовал слежку».

Да, Иннокентий Савельевич — не выпивоха Тимофей. Он в здравой памяти, умен, наблюдателен. Такого не проведешь."

"Дворник опять что-то мямлил. А его племянник только сейчас вдруг осознал ту степень опасности, которой подвергался все это время. Ему стало ясно, кто и зачем посылал приблатненных пацанов, бродивших за ним по пятам вне ресторана.

Васильков допил водку и заметил, как дядька клюет носом и норовит уснуть за столом. Он уложил его на кровать, погасил свет и встал сбоку от окна.

Две трети оконного проема находились ниже уровня земли. Лишь через верхнюю часть можно было разглядеть тротуар, дорогу и дома, стоявшие на противоположной стороне улицы. Сейчас, глубокой ночью, все это тонуло в непроглядной темени. В подобных случаях бойцы фронтовой разведки полагались на слух.

Васильков медленно открыл форточку, замер и прислушался.

Ждать пришлось долго. Минут десять-двенадцать на улице было удивительно тихо. Потом слух опера уловил едва различимый шорох.

«Идут двое. Стараются не шаркать, ступают мягко и широко, — понял Александр. — Прошли. Остановились метрах в пяти от окна, пошептались и двинулись на другую сторону улицы».