Банда Кольки-куна

Кое-как восстание пережил, думал — домой отпустят. А перед самой демобилизацией война началась, уже с японцами. И нас в армии оставили. Еще больше стал я смерти бояться! Что на войне убьют. Или ранят, и я буду долго и мучительно помирать. Так оно и вышло.

— Тебя ведь ранили, Жучков говорил.

— Погоди, — отмахнулся Колька-кун. — Дай сначала про бой расскажу.

— Это про сражение на Цзиньжоуском перешейке?"

"— Вроде так. Язык сломаешь с их китайскими названиями. Так вот. Пригнали нас туда и велели окопаться. Слева море и справа море. А мы, значит, у японцев на пути. Рыли землю на совесть, понимали, что нас ждет. Унтер-офицеры говорили: ребята, закопайтесь поглубже, бруствер навалите потолще, от этого ваша жизнь зависит. Ну и… Ждем, дрейфим. Неохота на тот свет. А потом, когда сил бояться уже ни у кого не осталось, японец пошел в атаку.

Сбоку подсел Сажин и тоже принялся слушать товарища.

— Да. Мы вот с Ваней в одной ячейке сидели. Как началось, я совсем от страха разум потерял. Сижу на ступеньке и молюсь, а он, значит, стреляет. И приговаривает: один, два, три… Это как Зот Кизяков шайтанов считает, когда у него чих, так Сажин в бою подсчитывал, скольких он убил. Он же герой! Еще за боксерское восстание крест получил. А я сижу. Тут он мне сверху спокойно так говорит: Колька, вставай. Ты же присягу давал. А двум смертям не бывать, чему быть — не миновать.

— И встал?

— Встал. И даже десять пачек патронов извел.

— Попал в кого-нибудь?

Атаман пожал плечами:

— Может, и попал. В бою разве поймешь? Я же не Сажин, который все подмечает.

Лыков сказал задумчиво:

— Я вот на той далекой войне, на турецкой, еще моложе тебя был. И турок перебил по глупости своей изрядно. А потом все их вспоминал. Тоже ведь люди, и подневольные.

— Ты вспоминаешь, и я теперь вспоминаю, — согласно кивнул бывший сибирский стрелок. — Злое дело эта война. Так вот. Воюем мы час, другой, третий. Японцы лезут и лезут. А мы все назад оборачиваемся: где там подмога? Ведь целая дивизия на горе стоит. Смотрят, как мы умираем, и ни с места. А все жарче и жарче становится. Патроны кончаются, мы их у наших убитых собираем. Пить охота. И страх весь прошел, не до него уже. Тогда впервые я узнал, что могу и не дрейфить. Удивился про себя и дальше воюю. Понял, что помру на этой позиции, что помощь никакая не придет и конец, значит, мне. И сразу стало так покойно…

— Мне тоже в те поры сделалось безразлично, — сообщил Сажин. — Ты не будешь чай пить? Тогда я выпью.

— А потом к нашему берегу, к левому, подошли ихние канонерки, — продолжил Куницын, протягивая другу стакан с остывшим чаем. — И как начали нас гвоздить! Совсем я свету божьего не взвидел. Но держимся.