Та, что правит балом

Превосходство сильных людей перед слюнтяями не в том, что сильный человек способен выстрелить в безоружного, а слюнтяй на его месте непременно начнет раздумывать, а в том, что в нужный момент у меня в руках всегда будет оружие, а у слюнтяя — нет.

— Ясно. Вы создали целую философию убийства. Зачем? Или все-таки и в вас есть сомнение?

Он снова как-то странно посмотрел на меня. Взгляд был скользящий, неприятный.

— Вы все еще не поняли, что выросли из своих старых принципов, — ответил наконец он. — Вы цепляетесь за них по привычке, боясь сознаться самой себе, как далеко ушли от них. Это как любимая игрушка, когда уже стал взрослым, испытываешь к ней нежность, хотя она давно не нужна.

— Да пошли вы со своей философией… — хмыкнула я. — Все проще: сначала я мучилась страхом, теперь стыдом, вот и все. Страх за собственную шкуру иногда заводит слишком далеко.

— У вас мания преследования, — удивился Долгих и при этом выглядел совершенно искренне. — А вот и Саша, — добавил он, его водитель как раз закончил возиться с моей машиной.

Я поняла, что разговор окончен, но вместо облегчения ощутила чудовищную пустоту.

— Спасибо, — сказала я, распахивая дверь.

— До свидания, — любезно ответил он, и наши взгляды опять столкнулись и держали друг друга, как будто чего-то выжидая. Потом Долгих улыбнулся и сказал:

— Было приятно поболтать с вами.

Через две минуты его машина скрылась за поворотом, а я еще некоторое время топталась рядом со своей — без мыслей, в каком-то странном томлении, словно что-то потеряла. Машина работала, и ее ровное урчание успокаивало. Я села, положила руки на руль и задумалась, снова и снова возвращаясь к недавнему разговору. На какое-то мгновение пришло ощущение досады: зачем я все это говорила? А вслед за тем я почувствовала ярость — захотелось сделать что-то, лишенное смысла, что-то смелое, безумное. Но это скоро прошло. И я вновь почувствовала досаду и раскаяние, а еще злость. Какого черта меня вообще занесло на эту улицу?

Через две недели Машка с Антоном расписались. На церемонии присутствовало всего несколько человек: я — свидетель невесты, Рахманов — свидетель жениха, и еще двое мужчин — старые приятели Антона, которые чувствовали себя немного неловко, может, из-за дефицита женского общества. Рахманов поставил свою подпись и, сославшись на дела, удалился, а мы впятером отправились в ресторан, который так любил Тони. Выпили, мужчины понемногу воодушевились и принялись ухаживать за мной наперегонки. Антон пил мало, ел и того меньше, держал Машку за руку и улыбался.