Ватага. Атаман

Возьмут! О какой-то девичьей чести речь сейчас не шла, давно уже не осталось никакой чести – у рабыни-то? У наложницы? Господи-и-и – за что такая судьба? Мара, наверное, давно б наложила на себя руки, кабы не знала – это самый страшный грех. Так еще на родине, во владимирской земле, говорил батюшка, отец Никодим. А еще говорил, что Господь велел терпеть, вот Мара и терпела, хоть иногда и казалось, что мочи вообще нет. И тогда невольница старалась не думать ни о чем, вообще гнать из головы любые мысли, превратившись в живую куклу – без мозгов в рабстве живется легче. Поела, попила, сильно не избили – уже хорошо, а если еще за день ни тычка, ни пощечины – так это вообще повод для веселья. О, гнусная и грустная рабская жизнь. А вообще, наверное, очень многие люди любят быть куклами – притулиться к боярину, к князю – записаться в закупы, в рядовичи, даже в холопы – это из свободных-то! – лишь бы не самим, лишь бы кто-то другой за них отвечал. Сама Мара-Марфа раньше так вот и жила – с батюшкой-закупом, пока не налетели татары – не упас и боярин, порубили всех, усадьбу разграбили и сожгли, а ее – не одну, с другими девами да отроками – в полон угнали. Тут же сразу девичью честь и порушили… не у нее одной. Потом издевались, били, продали вот, в Сарай, купил ханский управитель – и стала Мара куклой. А сейчас удивлялась – оказывается, не навсегда, оказывается – как это славно, самой все за себя решать, без чужого дяди! Сейчас, в эту душную ночь, с бархатно-черным, усыпанным желтыми звездами, небом, Мара вдруг вновь ощутила вкус жизни, ощутила остро, так, как никогда, наверное, еще не случалось в ее не столь уж пока и длинной жизни. Сейчас она жила сама! Сама действовала, сама все решала – и от этого решения зависела ее жизнь. Ошибешься и… И от этого становилось сладко! Свобода, оказывается, и вправду пьянит, даже вот такая свобода. Ладно! Значит – в гавань. Теперь главное – не попасться на глаза ночной страже.

Обогнув мечеть, беглянка на миг замерла в тени минарета – слишком уж ярко светила в небе луна, а откуда-то из-за угла донеслись приглушенные голоса и смех. Стражники! Кому еще и быть-то?

– Э, Ахмет, наши тюфяки ничуть не хуже урусских! Есть у меня один знакомый пушкарь, он из бронзы льет – это самое лучшее, когда из бронзы.

– Почему, дядя Хасан?

Второй голос явно принадлежал молодому парню.

– А потому! Те, что из железных полос сварены, иль отлиты из чугуна – рвутся иногда, разлетаются вместо выстрела на куски – губя всю обслугу. Иное дело – бронзовые, у тех сначала вздутие появляется – значит, пора ствол менять! О том всякий пушкарь знает.

– А-а-а…

Действительно – стражники. Трое. Один с седой бородой, видимо – старший, и два молодых, совсем еще юноши. Слушают старшего, аж в рот глядят. Это хорошо, что не по сторонам.