Ватага. Атаман

Он, чингизид, сын самого Тохтамыша, нынче вот – в служилых человечках у князька московского! Докатился, позор-то какой! А куда было деваться, ежели такая резня пошла – еле ушел, еле ускакал от братца двоюродного Булата, не предупредила бы верная нянька, так и не было б уж давно в живых царевича! Спасся тогда, повезло, а вот няньке – ее отрезанную голову прислали беглому чингизиду с нарочным – намек яснее ясного. Ах, Булат, Булат, братец… Ничего, у покойного батюшки Тохтамыша – да будет ему вечная жизнь на небесах – сыновей много осталось, а Булат – не самый удачливый хан. Ну и что, что на престол Орды уселся? Сел, да не сам, старый эмир Едигей посадил – лиса та еще и шакал, каких мало! Захочет – другого хана посадит… ежели до него самого другой братец – Джелал-ад-Дин (змей ядовитейший!) прежде не доберется – а дело, по слухам, к тому идет. А еще хитрый волчина Керимбердей – тоже брат – в Кафе прячется, видать, и он что-то замышляет, а как же – всей Великой Ордой повелевать кому ж не охота? Вот и Яндызу – охота, а как же, разве ж он не чингизид? Ничего, посмотрим еще, чья возьмет, да как кости судьбы лягут – московский князь, конечно, нищий (после того как его какой-то лесной ватажник-атаман потрепал), но войско у него есть, а раз есть войско…

– Господине! – Оженя встрепенулся, посмотрев через голые кусты на черневшую узкой грязной лентой дорогу. – Кажись, едет кто-то… вона, за вербами."

"– Не «кажись», а едет, – щурясь от вновь вышедшего из-за синей тучи солнца, царевич прикрыл глаза рукой. – Не слышишь, что ли, как грязь под копытами чавкает?

Слуга поспешно согласился:

– И правда. А вон и всадник… Ага – один… Послать воинов, господин?

Яндыз резко мотнул головой:

– Нет! Я встречу его один…

– Но…

– Коня мне, и живо!

Махнув рукой, Оженя со всей поспешностью бросился исполнять приказание, знал – царевич в гневе может и плеткой по спине приласкать, с него станется.

Миг, и Яндыз, подгоняя коня, уже мчался к дороге – молодой, красивый, в легкой походной кольчужице с небольшим серебристым зерцалом, он сидел в седле как влитой… еще бы.

На кольцах кольчуги, на усыпавших рукоять тяжелой боевой сабли камнях-самоцветах играло солнце. Не сбавляя хода, царевич перемахнул широкий овраг и оказался у самой дороги, однако дальше уже не поехал, осадив коня сразу за вербами. Остановился, застыл как вкопанный, подбоченился гордо – не дело чингизида к кому-то там спешить, пусть тот, кому надо, сам с подобающей честью подъедет! Ну да, сам… а как же?

Думая так, лукавил молодой царевич Яндыз, сам перед собой лукавил – как раз именно ему-то больше всего этот вот всадник, неприметный такой человечишко, и нужен был в первую голову! Именно яму, Яндызу – не Василию-князю.