Ассирийский мушаркишу

— Если случится то, что ты ждешь, неважно, как оно будет выглядеть, может быть, самым естественным образом, наградишь меня так, как сочтешь нужным, — ответил я.

Синаххериб раздвинул в улыбке пухлые синевато-черные губы и произнес:

— Пожалуй, в личную охрану я найду кого-нибудь… попроще.

Я рассказал, где живу, после чего мы оба добили залпом бокалы с финиковой бражкой, и мне было дозволено уйти.

Мои соратники как раз заканчивали дележку добычи. Ее разделили на сто четыре пая (командиру три). Два воина стали спина к спине. Тот, что был лицом к паям, показывал на один из них и спрашивал: «Кому?». Второй называл имя, и счастливчик забирал свою долю. По невероятному стечению обстоятельств первым три раза был командир и забрал лоты, в которых среди прочего было по молодой девушке. Последним оказался я. Когда остался всего один пай, я молча пошел к нему.

— Этот? — по инерции задал вопрос указывающий, а потом догнал радостно: — И так понятно!

Мне достались шиклу золота, простенький серебряный браслет весом в семь шиклу, чаша из красноватого стекла, красивая резная деревянная шкатулка, покрытая лаком, но, к сожалению, пустая, бронзовый шлем, кожаный нагрудник с пятном подсохшей крови и мул, скорее всего, тот самый, на котором везли хлопок. Весь его груз эти придурки продали купцам, сопровождавшим армию, всего за пять шиклу серебра, потому что понятия не имели, сколько он стоит. Я предполагал наварить на этом походе намного больше, но и за это спасибо. Главное, что договорился с наследником престола. Если меня не закроют в темнице (убить точно не смогут) после выполнения первого задания, то только ради одного этого стоило отправиться в поход.

На следующее утро я распрощался с соратниками. Война закончилась. Скоро прибудут послы из Мериды. С приближенными Муватталли расправятся жестоко, а остальных, вероятно, ограбят и переселят. Кое-кто может оказаться в Халебе. Дожидаться, когда распустят армию, и двигаться вместе с пешей колонной у меня не было желания. Доехал, ведя мула на поводу, с группой конных добровольцев до Каркемиша, а оттуда рванул один. Днем пристраивался к купеческим караванам, а ночью, благо было полнолуние, быстро скакал один, успевая одолеть один караванный переход. В это время суток разбойники не шляются по большим дорогам, боятся злых духов. Когда начинали слипаться глаза, я останавливался в лесу, спал два-три часа до рассвета и скакал дальше, пока не догоню другой караван. Привязывал поводья коня и мула сзади к замыкающей арбе и ехал, клюя носом, добирая, что не доспал ночью. Утром пятых суток я был у ворот Халеба.

2

13"

"Жила-была себе девочка Ашму. Папа и мама холили и лелеяли ее, а потом продали тому, кто предложил хорошую цену. Ее мнение не спрашивали. Слишком молода и глупа.