Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Тень над короной Франции

Одно ваше слово — и вы выйдете из этого кабинета гвардейцем мушкетеров короля. Я, со своей стороны, клянусь чем угодно, что прежние недоразумения будут сглажены, прежняя рознь забыта, и я приложу все силы, чтобы покровительствовать сыну моего старого друга. Вы далеко пойдете и подниметесь гораздо выше, чем мог бы вас поднять кардинал. Чересчур опасно полагаться на министра, на временщика…

— Ну, а как быть, если этот временщик служит Франции?

— Мы все служим Франции, д'Артаньян…

— В самом деле? — усмехнулся гасконец. — Странные кое у кого представления о благе Франции, господин граф… Считается совершенно естественным ради блага Франции вступать в заговоры с иностранными державами, принимать у них золото и оружие, обещать им пограничные крепости и города, готовить убийство министров и даже самого короля…

В глазах де Тревиля сверкнула молния:

— Следите за выражениями, д'Артаньян! Я не замешан ни в чем подобном!

На лице де Тревиля отражались досада, горечь, неловкость.

— Д'Артаньян, вы еще не искушены в политике, — сказал он, на миг опустив глаза. — Вы плохо понимаете, что порой приходится идти на союз с людьми, быть может, и не вполне достойными, но стремящимися к тем же целям… Такова политика…

— Говорите тише! — воскликнул де Тревиль. — И у стен есть уши…

— Вот она, ваша политика, — тихо продолжал д'Артаньян, грустно кривя губы. — Вы боитесь говорить откровенно в собственном кабинете, в собственном доме…

— Да поймите, мы ни за что не допустили бы того финала, о котором вы упомянули…

Де Тревиль посмотрел на него с такой затаенной болью, что д'Артаньян на миг преисполнился жалости и сочувствия, но только на миг. В конце концов, слишком серьезными и кровавыми были дела, чтобы поддаваться обычному человеческому сочувствию, и причина не в черствости, отнюдь, — скорее уж в верности и долге…

— Ваше молчание красноречивее любых слов, граф, — тихо произнес д'Артаньян. — В глубине души вы, быть может, прекрасно отдаете себе отчет, во что ввязались, согласившись на эту вашу политику…

— Довольно! — воскликнул де Тревиль. — Я не нуждаюсь в сочувствии мальчишки, романтического и наивного!

— Пару минут назад вы назвали этого мальчишку жестоким и в одночасье повзрослевшим…

Де Тревиль уже совершенно овладел собой. Он сказал холодно:

— Оставим эти словесные игры, д'Артаньян. Поговорим лучше о моем предложении.

— Д'Артаньян, д'Артаньян… — произнес наконец де Тревиль с неподдельным сожалением. — Ну что же, переубедить я вас не могу. Вы поступаете совершенно правильно… но, быть может, делаете ошибку.