Антология советского детектива-29. Компиляция. Книги 1-20

Те засмущались, попятились и скрылись с глаз.

— Прошу прощения, я случайно услышал вас с улицы. У вас какое-то новое горе? — спросил Пирогов у Василисы.

— У кого оно нынче счастье-то?

— Но мне показалось… Что-нибудь с Федором? — схитрил, сам удивляясь, как ловко получилось у него.

Она промокнула слезы.

— Давеча говорю мастеру: позволь на анчуток глянуть сходить, они ж ведь малые совсем, одни, а он уперся: этак все разбежитесь, кто работать будет… Я — свое, он — свое. Судом страшшал. Я говорю: хочь в тюрьму, если совесть у тебя верблюжья. И ушла. Пушшай судят.

— Н-да, — сказал Пирогов. — А ведь он может. По закону военного времени строго это.

— Так что ж я, без сердца? — вскричала она. — Сам на фронте, мать с темна до темна, а дети… Дети-то брошены. Дом брошен.

— У вас нет стариков? Родни.

— Мать у них есть. Мать! Чего на стариков кивать-то.

— И все-таки. У Федора родители здоровы?

— Они не тут живут.

Василиса обтекала вопрос о стариках. У Корнея Павловича под ложечкой засосало: не прячут ли они Федора, не отсюда ли уклончивость Василисы? Но, с другой стороны, почему они не помогают невестке? Ведь ей действительно не позавидуешь… Нет, тут какие-то свои отношения. Старые.

— От Федора есть какие известия?

— Как уехал с учебы на войну, так и все… Пропал.

— Не понял вас. Как пропал? Куда?

— Куда на войне убитые пропадают. В землю. — Повлажнели глаза.

— Откуда известно? Почему вы решили, что он на войну поехал после учебы? Это ж военная тайна.

— Бабы гадали на картах. И выпала нашим мужикам дальняя дорога."

"Пирогов искренне хмыкнул. Надо ж, чем больше и ближе горе, тем доверчивей и суеверней человек.

— Карты — это авторитетно. — Прошелся по комнате, переступая «пятаки». — С учебы-то писал он?

— Три письма. А потом уж перестал.

— Последнее давно получили?

— Больше как две недели, считай.

— Можно взглянуть на него? По картам я не умею, а вот если по руке…

Она задумалась. Корней Павлович испугался: вдруг заподозрила его скрытое намерение? Но она не заподозрила. Как во сне, оглянулась, взяла с комода старый, потрескавшийся ридикюль, порылась в бумагах, достала несвежий, залапанный треугольник. Пирогов осмотрел его снаружи. Сразу обратил внимание на почтовый штемпель. На городском значилось девятое число. На местном четырнадцатое.

Ему сделалось вроде как не по себе. В ориентировке сказано: седьмое. Ошибка? Описка?

На тыльной стороне треугольника не оказалось штампа «Красноармейское — бесплатно». Не было штампика военной цензуры, что само по себе было не просто упущением для войсковой почты, но и должностной халатностью.

— Как оно пришло? Вы достали его из почтового ящика?

— Не-е… Почтарка наша, Шурка, принесла. И рублевку стребовала.