Желчный Ангел

В таком возрасте людям уже ничего не нужно.

Адам смотрел на блестящую антрацитовую реку, и над ней будто из глубин вырастали заснеженные пики гор, загнутые кверху многоярусные крыши, фигурки людей в длинных одеяниях и бездонное синее, как глаза Кацманов, небо.

– Ты это видишь? – мечтательно спросила Дина.

– Вижу, – ответил Адам – и тут же вскочил от удара чем-то твердым по затылку.

– Град! – взвизгнула Дина, снимая с его головы крупный шарик. – Адик, град! Это лед с Тибетских гор!

Командующий грозой, хохоча над грезами влюбленных, подтянул всю свою артиллерию. Ледяные капли, сначала с горошину, потом с фундук, затем с перепелиное яйцо, разбомбили измученный город, добивая остатки цветов в клумбах, мокрых трясущихся собак и совсем уж единичных обезумевших прохожих.

Адам снял рубашку, натянул ее тентом над головами и побежал со своей спортсменкой к несчастной липе. По обожженным рукам молотила небесная дробь, от боли сводило скулы, но счастье, счастье, счастье, ограненное в грозу, как бриллиант, светилось за грудиной и рвалось наружу к первому лучу солнца.

Главком, одержав сокрушительную победу, удовлетворенно запихивал тучи себе в карман и, будто бы признаваясь, что слегка переборщил, достал из-за пазухи ослепительную радугу. Такой радуги, венчающей нимбом весь город, местные жители не видели никогда. Хрестоматийная, образцовая, четко разделенная на семь цветов, она торжествовала, являя собой победу добра над злом, света над тьмой, жизни над смертью, души над телом.

Тело Адама уже колотилось от температуры, а душа ликовала. И венцом этого ликования стала ракетка, обнаруженная целой и невредимой посреди ветвей тлеющего дерева. Ее ручка, истертая и обмотанная синей изолентой, торчала из матерчатой сумки. Сумку словно кто-то изъял на момент возгорания липы и затем снова вернул на место, как нечто святое и непорочное, что невозможно ни осквернить, ни обесчестить. Солнце, уже наглое, господствующее над миром, подсвечивало драную сумку с ракеткой гордо и победоносно.

– Мамочка дорогая! – воскликнула Дина. – Разве такое бывает? Что все это значит?

– Что твоя жизнь – это теннис. А моя жизнь – это ты, – заключил Адам.

К его собственному ужасу, так все и вышло. Женившись, как только Кацман исполнилось восемнадцать, он отчетливо понял, что обречен ждать Дину из бесконечных командировок, соревнований, матчей. Обречен любить совершенно противоположного себе человека – по образу мыслей, по мироощущению, по размаху затей и поступков.

Да, именно размахом они и отличались. В своей тонкой ювелирной работе – Адам унаследовал-таки мастерскую отца – он совершал микроскопические движения, осечка на долю миллиметра означала крах, порчу изделия.