Ада, или Отрада

Когда два дня спустя грянул гром (старинная метафора, имеющая в данном случае исподволь напомнить о сцене со старым амбаром), Ван осознал, что вспышка его зарницы свела в яростной очной ставке двух тайных свидетелей; со дня его рокового возвращения в Ардис они не выходили у него из головы: Первый, отводя взгляд, бормотал, что Перси де Пре был и всегда останется только танцевальным партнером, ветреным ухажером; Второй с настойчивостью призрака продолжал внушать, что какая-то безымянная опасность угрожает самому здравомыслию его белокожей, неверной возлюбленной.

Следующим утром, накануне самого горького дня в его жизни, он обнаружил, что может сгибать ногу в колене не морщась, и совершил ошибку, присоединившись к Аде и Люсетте за импровизированным завтраком на давно запущенной крокетной площадке; обратное возвращение далось ему нелегко. Впрочем, купанье в бассейне и солнечные ванны сделали свое дело, и боль практически унялась, когда в дрожащем зное долгого полудня Ада вернулась с длинной «ожины», как она называла свои ботанические блуждания, – лаконично и немного печально, поскольку местная флора перестала радовать ее чем-либо сверх давно известных фаворитов. Облаченная в роскошный пеньюар Марина сидела за белым туалетным столиком, вынесенным на газон, перед большим овальным зеркалом, поставленным для нее на подставку, а ее волосы подравнивал постаревший, но все еще волшебный мосье Виолетт из Лиона и Ладоры – обычно не практикуемое на открытом воздухе занятие, объясненное и оправданное ею тем обстоятельством, что ее бабка тоже любила qu’on la coiffe au grand air, дабы не быть застигнутой врасплох зефирами (так бретер укрепляет руку, прогуливаясь с кочергой вместо трости).

«Наш лучший артист», сказала она, указав Виолетту на Вана, которого тот принял за Педро, отчего поклонился с un air entendu.

Ван с нетерпением ждал небольшой оздоровительной прогулки с Адой, прежде чем переодеться к обеду, но его подруга, опустившись на садовый стул, сказала, что утомлена и нечиста, что ей нужно умыться и вымыть ноги, и еще подготовиться к тяжкому испытанию – вместе с матерью развлекать киношников, ожидавшихся позже вечером.

«Я видел его в “Сексико”», негромко сказал мосье Виолетт Марине, уши которой он закрыл ладонями, так и сяк поворачивая отражение ее головы в зеркале.

«Нет, уже поздновато, – тихо возражала Ада, – а кроме того, я обещала Люсетте —»

Это дивный отрывок, Ван. Проплачу всю ночь (поздняя интерполяция).

Когда последний луч солнца пал на Аду, ее губы и подбородок мокро блестели от его безнадежных, жалких поцелуев. Она тряхнула головой, говоря, что им вправду пора разойтись, и поцеловала его руки, как делала только в моменты высшей нежности, после чего быстро отвернулась, и они вправду разошлись.