Ада, или Отрада

Ван прикрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться на золотом потоке нарастающего блаженства. Много, ох как же много лет спустя он с удивлением вспоминал (как можно было перенести такой восторг?) этот миг совершенного счастья, полное затмение пронзительной, кромсающей боли, выкладки опьянения, порочный круг аргумента в пользу того, что даже самая необычная девушка не может не хранить верность, если любит кого-нибудь столь же сильно, как этот кто-то любит ее. Он видел мерцание ее браслета, вспыхивающего в ритме качающейся виктории, ее профиль с чуть приоткрытыми полными губами, на которых падающие лучи солнца высвечивали красную пыльцу остатков бальзама, сохнущего в поперечных линиях миниатюрного очерка их структуры. Он открыл глаза: браслет действительно вспыхивал, но ее губы потеряли все следы краски, и уверенность в том, что скоро он коснется их горячей бледной мякоти, грозила привести к необратимому перелому в его состоянии под бременем другого ребенка. Но блестевшая от пота шейка меленькой заместительницы скорее умиляла, ее доверчивая неподвижность отрезвляла, и, в конце концов, никакое скрытое трение не могло сравниться с тем, что его ожидало в беседке Ады. Боль в колене тоже была кстати, и добропорядочный Ван упрекнул себя за то, что попытался использовать маленькую нищенку вместо сказочной принцессы, «чья драгоценная плоть не должна краснеть от отпечатка карающей руки», как говорит Пьеро в версии Петерсона.

С угасанием этого струящегося пламени изменилось и настроение Вана. Следовало что-то сказать, сделать распоряжение, дело приобрело нешуточный оборот или могло приобрести. Они уже въезжали на окраину Гамлета, русской деревушки, от которой березовая аллея быстро приводила в Ардис. Короткая вереница повязанных платками сельских нимф, наверняка немытых, но очаровательных, с голыми лоснящимися плечами и младыми пухлыми персями, высоко поднятыми чашами корсета, проходила через рощу, напевая старую песенку:

«Можно я возьму карандашик у тебя в заднем кармане? – сказал Ван Люсетте. – Хочу записать эту песенку».

«Только чур не щекотать меня там», ответил ребенок.

Ван взял Адину книжку и под ее странно-настороженным взглядом написал на форзаце:

Прочитав, она медленно, безмолвно стерла строчки резинкой и отдала карандаш Вану, который вернул его обратно в кармашек.

«Ты ужасно вертлявый, – заметила Люсетта не оборачиваясь. – В другой раз, – добавила она, – я не уступлю свое место».

Они подъехали к крыльцу, и Трофиму пришлось толкнуть локтем мальца-читателя в синей куртке, чтобы он отложил книгу, соскочил на землю и помог сойти Аде.

Ван лежал в своем сетчатом гнезде под лириодендронами, читая опус Антитерренуса о книге Раттнера.