Ада, или Отрада

Колено ныло всю ночь; теперь, после ленча, боль как будто утихла. Ада верхом умчалась в Ладору, где, как он надеялся, она забудет исполнить просьбу Марины купить для него противную скипидарную мазь.

Пересекая лужайку, к нему шел слуга, сопровождаемый посыльным – стройным юным существом в черной коже от шеи до щиколоток, с каштановыми кудрями, выбивавшимися из-под фуражки с большим козырьком. Удивительное это дитя огляделось, по-любительски театрально подбоченилось и протянуло Вану письмо с пометкой «лично в руки».

Милостивый государь,

Со дня на день мне предстоит на некоторое время уехать за границу для несения военной службы. Если Вам угодно повидаться со мной до моего отъезда, буду рад встретить Вас (и любого джентльмена, которого Вы соблаговолите взять с собой) завтра на рассвете, у пересечения Мейденхэирского тракта и Турбьерской дороги. Если же нет, то я прошу Вас подтвердить в короткой записке, что Вы не держите на меня зла, как не питает к Вам, г-н Вин, никаких неприязненных чувств Ваш покорный слуга

Нет, Вану не было угодно видеть графа. Так он сказал хорошенькому посыльному, стоявшему, уперев руку в бедро и выставив вперед ножку, как статист, ждущий сигнала, чтобы присоединиться к другим удальцам в деревенской пляске после арии Калабро.

«Un moment, – прибавил Ван. – Мне любопытно кое-что узнать, – я это мигом выясню, если мы зайдем за то дерево, – кто ты, конюшенный мальчик или дворовая девочка?»

Посыльный на это ничего не ответил и был уведен хмыкающим Бутом. Короткий взвизг, донесшийся из-за скрывавших их лавровых кустов, позволял предположить, что посыльного неподобающим образом ущипнули.

Было ли это неуклюжее и напыщенное послание продиктовано опасением, что отплытие графа в Крым для участия в сражении могли бы счесть бегством от более частной стычки, или же примирительного заключения в письме от Перси потребовал кто-то другой, быть может, женщина (к примеру, его мать, урожденная Прасковья Ланская); как бы там ни было, честь Вана оставалась незадетой. Он доковылял до ближайшего мусорного ведра, сжег письмо с его украшенным гербом синим конвертом и выбросил всю эту историю из головы, отметив лишь, что отныне, по крайней мере, негодяй перестанет ухлестывать за Адой.

Она вернулась поздно вечером (к счастью, без вонючей примочки). Ван все еще покачивался в своем низко подвешенном гамаке, на вид такой заброшенный и хмурый, что, оглянувшись вокруг (с много более естественной грацией, чем у каштановокудрой посыльной), она подняла вуаль, опустилась перед ним на колени и утешила его.