Ад

Если ты хочешь, чтобы с твоей мамой все было в порядке, тебе придется пойти на определенные жертвы.

Он встал и двинулся к выходу.

— Вы уже уходите? — огорченно спросила Даша.

— Да, мне пора. Ты дашь мне свой телефон?

— Конечно, — обрадовалась она. — Вы мне позвоните?

— Я бы хотел узнать, как мама. Все-таки она теперь почти моя крестница. О нашем с тобой разговоре ей не рассказывай. И вообще не говори, что я тут с тобой сидел. Привел маму и сразу ушел. И о том, что ты дала мне свой телефон и я буду тебе звонить, тоже не говори, ладно?

— Ладно, — согласилась она. — А почему нельзя говорить?

— Потому что неудавшиеся самоубийцы очень стесняются того, что они сделали. Не нужно им лишний раз об этом напоминать. Маме будет неприятно, что какой-то посторонний человек оказался в курсе ее беды и ее проблем. В общем, не говори — и всё. Мы с тобой будем общаться, но это будет нашим с тобой секретом, нашей маленькой тайной. Договорились?

— Договорились! — радостно подтвердила Даша.

* * *— А этот мужчина, Кирилл, он… — начал было Камень.

— Ну! — радостно подхватил Ворон. — Он самый и есть, на этот раз я его как следует рассмотрел. Теперь уж ни с кем не перепутаю, как бы он ни переодевался и ни гримировался. Ну, мастер, ну, умелец! Одно слово — артист!

— И все-таки мне не верится, неужели можно так менять внешность при помощи одежды и грима? — недоверчиво сказал Камень.

— И еще как! — воскликнул Ворон. — Ты даже представить себе не можешь, какие чудеса они вытворяют.

— Значит, это Кирилл Тарнович спас Лелю от маньяка?

— Ну да. И когда грабитель у Любы сумочку вырвал, тоже он вмешался.

— А кавказец, который выручил Николашу, когда на него наехали?

— Вот тут врать не буду, — Ворон покачал головой. — Не узнал. Но вполне могу допустить, что это тоже он был. И тот мужик, который в день суда над Геннадием наблюдал за Романовыми, тоже он.

— Ну, это уж ни в какие ворота, — возмутился Камень. — Это не проходит.

Ворон нахохлился и сердито сверкнул глазками.

— Почему не проходит?

— Смотри сам: он сказал Даше, что ему сорок семь лет, правильно?

— Допустим, — осторожно согласился Ворон. — И что?

— Какой год это был?

— Две тысячи второй.

— Стало быть, он, — Камень на мгновение задумался, — тысяча девятьсот пятьдесят пятого года рождения. Или в крайнем случае пятьдесят четвертого. А суд над Геннадием был в каком году?

— Не помню, — буркнул Ворон.

— Зато я помню, — ехидно улыбнулся Камень. — В восьмидесятом. Выходит, ему было всего двадцать пять — двадцать шесть лет. А ты мне заливал про мужика под сорок. Так что не проходит никак.

— А вот и проходит! Тоже мне, великий математик выискался! — Ворон возмущенно закаркал, брызгая слюной.