Некоторые не попадут в ад

День длился долго; всё время пело, играло, подливалось, выпивалось, прижималось к огромной сербской груди; в какой-то момент на центральной городской площади мы выступали: сначала президент, потом Эмир, а следом я — меня вытолкнули: «Иди, все ждут»; я сказал, что на той войне, откуда я приехал, много сербских братьев воюет, — так что, если у вас тут будут проблемы, русские в долгу не останутся, — мне хлопали больше всех; когда спустился по каменным ступеням к людям, бросились жать руки.

Потом, час спустя, всё разом стихло; меня пора было везти на самолёт; я вдруг протрезвел, а Эмир, кажется, и не пьянел ни на минуту, — мы сидели в тёмном ресторане, я постукивал вилкой о тарелку; он вдруг, впервые за все наши встречи, сказал без обычного нашего пересмешничества, без ухмылок и ласкового подтрунивания: «Я всегда хотел быть как ты. Воин и писатель».

Я пожал плечами. Вообще ничего не надо было отвечать. Но, промолчав некоторое время, понял, что и пауза сейчас ни к чему.

— Слушай, — сказал правду вслух. — Ты — Эмир, ты огромен, я даже не знаю, где твои границы; о чём ты говоришь вообще.

Он моргнул глазами: да? Ну, ладно. Ну, и хорошо. Все на своих местах, значит, — вот так моргнул.

— Приедешь ко мне в Донецк? — спросил я.

Ради этих двух слов и прилетал.

Ночью укатился обратно.

Уставший, покемарил часок в самолёте, потом другой часок ещё в одном самолёте, и ещё полтора часа проспал в такси от Ростова, сразу скинув ботинки и улёгшись на задние сиденья, на сколько помещался; так что к утру вроде как и поспал, — голова чумная, зато увижу своих, родных, ненаглядных.

Смена была Шамана и Злого.

Стояли за шлагбаумом: Шаман строгий, Злой — весёлый. Я сел за руль, в машине тут же выложили новости: новый передок у нашего бата — Сосновка, Мариупольское направление; вчера зашли, сегодня всю ночь была перестрелка такая, что мама не горюй, бойцы не чаяли остаться живыми — но Бог миловал; и блиндажи крепкие.

— Кубань там… — начал Злой и тут же сбился, — …как его?

— Молебен, — подсказал Шаман.

— Да, наш Кубань молебен ночью проводил, — закончил Злой. — С миномётов садили так, что… все сползлись молиться.

Кубань был, пожалуй, единственным казаком в батальоне и, как положено у настоящих, а не ряженых казаков, истинным христианином — тоже, призна́юсь, едва ли не единственным среди всех нас, маловеров, не считая разнообразных язычников и не редких мусульман.

Кубань был постоянно обуреваем как минимум двумя желаниями: привести к Господу хоть ещё одну заблудшую душу (первое) и что-нибудь себе выкружить (второе): новые ли берцы, пистолет ли, свитер, мобильный покрепче, — за этим, естественно, он обращался ко мне.