Некоторые не попадут в ад

Он раскрыл сумку, извлёк огромную кипу бумаги.

На первом же листе мелькнула многократно воспроизведённая в каждом абзаце моя фамилия и официальное название нашего подразделения: 4-й РШБ ПСН (разведовательно-штурмовой батальон полка специального назначения).

«Это что?» — «Твоё дело. Компромат на тебя».

Без малейшего внутреннего волнения и даже без любопытства — скорей, с лёгкой, на интуиции настоянной, брезгливостью — взял кипу бумаги в руки.

Я знал, кто я. Я до сих пор знаю, кто я.

На меня нет никакого компромата. Весь компромат на себя я рассказываю сам. Алкоголь, никотин, попранные правила дорожного движения. Никому не подчиняюсь, кроме Главы. Последовательно нарушаю мирные соглашения, но, как Томич говорил: «Я их не подписывал». Это всё.

Надо, впрочем, уточнить. На Донбассе жило и молча тянуло лямку великое множество людей, которые были несравненно храбрей меня и куда лучше знали военное дело. Которые свершали немыслимые подвиги и не всегда получали за свершённое награды и благодарность. Которые мёрзли, задыхались от жары, прели, вгрызались в землю, выползали из-под обрушившегося песка, изнывали, выли, рыдали, собирая друзей по кускам, прятали расползшиеся кишки в собственный живот, шили себя по живому суровой ниткой, стискивали зубы, умирали и не воскресали.

Я никогда не смогу так жить и так умирать. Рядом с ними я — пыль земная.

Но это ничего не меняет в том разговоре, который веду сейчас.

Я перенёс сюда прежнее имя: с ним всё росло, как на дрожжах.

(В прошлый раз Казак заходил с хитрыми таблицами: в России, на Украине, в Европе и в самой Донецкой республике — всюду я занимал второе, после Захарченко, место по упоминаниям: новости, аналитика, панегирики, бесконечные, как монолог шизофреника, разоблачения. «Сань, ты знаешь, я ничего для этого не делал», — сказал я. «Знаю, — смеётся Казак, — но давай здесь про это никому не скажем: а то некоторые — не переживут».)

Иные, при красивых погонах, считали, что я своровал их хлеб, — катаю из него шарики, кидаю их собственным птичкам, птички клюют.

«Птица счастья завтрашнего дня, выбери меня, выбери меня».

Самые обидчивые из них не умели взять в толк, что у меня огромная жизнь за пределами Донбасса. Их мир находился здесь, целиком: с прошлым и с чаемым будущим, с жёнами и родителями, брачными и внебрачными детьми, с войной, с могилами, с какими-то планами или с отсутствием оных, с Батей, наконец, воля которого являлась на то время мерилом всего. Они пытались меня разместить в тех же координатах — и не получалось: я ничего не хотел, ничего не искал, — просто жил.

Казак сказал как-то, печалясь по поводу очередной скрытой склоки: «Захар, ты пойми: здесь, в сознании кое-кого из местных, не просто просматривается периферия.