Некоторые не попадут в ад

Поэтому его нужно было убить обязательно.

Абхаз — из живых — был самым прославленным командиром в республике.

Так что — работали по символам.

Я был четвёртым, нормально.

Здесь не те гонки за позиции, в которых стоило бы сражаться, карабкаться на самый верх, срывая когти.

Однако минус был; примерно, как если минус сорок, а ты голый.

Объясню, это просто. Жена и дети тоже ездили на моей машине. Я зависал на передке или, напротив, торчал на «Праге», проводя совещания, — а они отправлялись кататься: не всё дома сидеть.

Будут заехавшие разбираться, кто сидит в машине? Нет.

— Вывези семью, — сказал Глава.

Он имел в виду: вывези временно, пока всех гостей не поймали.

(Одного вскоре взяли. У него была фотография Главы, курящего на балконе своего дома. Снято было с километрового расстояния — снайпер не решился бить так издалека; лучше выбрать момент получше, поближе. Пока выбирал — попался.)

Я помню, что за радость была у Главы, когда мои приехали ко мне; и понимаю, чего ему стоило сказать мне так.

Семье я в тот день ничего не сообщил. Они всё равно сидели дома и готовили со Злым — на всех — праздничный (никакого праздника не было) стол.

Съездил на границу с Луганской республикой — закупил оружия: полный багажник.

Чего только ни бывало в моём багажнике; если б «круизёр» стал сочинять мемуары, на любой стоянке четырёхколёсные коллеги уступали б ему лучшие места.

Вернулся — новость: погиб Мамай (или не Мамай был тогда? или Мамая убили позже?) — на передке, на «промке», в обычной ночной перестрелке.

Много было прощаний и похорон, могли перепутаться.

С комбатом из нашего полка Мамаем мы сидели не раз на одних полковых совещаниях. Он всегда был спокоен. Он мало говорил. Он был хороший командир, его все уважали. Он почти всегда был небрит — той небритостью, которую ровняют под машинку. Он был осетин.

Русский мир состоит из разных людей — в основном, чаще всего, русских людей, — но был особый смысл в том, что самые известные донбасские полевые командиры несли в себе каплю, четверть, половину иной крови — один всерьёз коми, другой отчасти грузин, — либо полностью представляли иные народности: этот осетин, тот абхаз.

Тут действительно сложился не загон для своих, а — мир.

На жену смерть (Мамая или нет?) подействовала отчего-то сильней всего; похороны её выбили — не в сторону депрессии, а в сторону резких откровений.

Жена спокойно говорила, как будто резала острым ножом вяленое пахучее мясо тонкими ломтиками:

— С Донбасса уходят только вперёд ногами — ты не понял?

— На войне не все гибнут, — лениво отругивался я.

— Не понимаешь, о чём речь, — говорила она. — Твоя работа — это идеализм. Идеалистов надо убивать, это закон природы, они пригодны для жизни только в таком состоянии: в мёртвом.

— Да что ты говоришь.