Кремлевские звезды

Я сажусь в машину и еду на Пионерский Бульвар. На улице уже темно, уже осень. Воздух на заводе маскирует магию последнего дня лета. Он подчёркивает декадентскую фантасмагорию слабо освещённых труб и кабелей, играя нотами аммиака и серы в отчаянной неприкаянности бытия.

Но когда мы отъезжаем подальше и открываем все окна, туманный, густой, наполненный свежей арбузной прохладой воздух, по-настоящему опьяняет.

У нужного мне дома на Пионерском стоит милицейский бобик. За рулём Хаблюк, рядом Гена. Классика.

— Здорово, Орлы! — приветствую я их.

— Здоровей видали, — недовольно поднимая бровь, отвечает Хаблюк.

— Да, — тоже недовольно говорит Гена.

— Дядь Ген, ты постановление состряпал?

— Ну, погнали тогда!

Мы заходим в подъезд и быстро поднимаемся на третий этаж, подходим к двери и я жму на кнопку звонка. Звоню резко, дерзко и долго. По классике, по историческим лекалам. Прийти нужно ночью и сразу сломить дух подозреваемого.

— Ну где он там… — нетерпеливо шепчет Хаблюк и дверь открывается.

— Не ждал? — бросаю я, глядя исподлобья. — Быстро одевайся. Ты мне нужен!

Перед нами стоит Суходоев и обескураженно переводит взгляд с меня на Гену, с Гены на Хаблюка и снова на меня.

14. Ум, честь и совесть нашей эпохи

Я шагаю вперёд и пробиваю ему в грудину. Не сильно, так, чисто для эффекту.

— Ты чё, сучара! Плохо всасываешь? Думал я с тобой шутки буду шутить? Одевайся, я сказал! По форме! Ты у меня как герой сдохнешь!

— Чё тебе надо, Брагин?! — восклицает он и я слышу в его голосе практически страх.

Испугался, говнюк? Это хорошо. Я тебя об колено переломаю, козья морда. Выдою досуха!

— Мне нужна твоя туша! Оболочка! Ты будешь моей марионеткой! Я у тебя всю кровь высосу! Ты арестован, сука, по ордеру Гаагского трибунала!

Мои слова подкрепляются серьёзными и немного охреневшими от происходящего, лицами сержанта Хаблюка и капитана Рыбкина. Рыбкин щеголяет в Суходоевских погонах, вообще-то.

Обалдевший старлей кое-как одевается и выходит с нами к уазику.

— Куда вы меня везёте? — спрашивает жертва ночного террора, когда мы усаживаемся в машине.

— Убивать, — с вызывающей усмешкой бросает Хаблюк и закуривает.

Он выдыхает дым в открытое окно и заводит машину.

— Ты, козлина, думал я не узнаю? — продолжаю я прессовать.

— Что? — недоумевает Суходоев, зажатый между мной и Геной на заднем сиденьи бобика.

— О чём ты? — пытается сохранять он независимый вид. — Между прочим, это противозаконные действия.

— Да ладно?! Серьёзно?! Противозаконные? А раньше ты о чём думал?

— Когда каратистку ко мне подсылал. Ты вообще дебил? А если бы я её грохнул?

— Что? Что? Я… я… нет, это не то, что ты… думаешь…

— То, это именно то, кусок дерьма. Поэтому грохнуть придётся тебя.