Огненный Зверь

Так, в пустоте, протекли две недели, полмесяца, ровно половина срока, который я обещала пробыть здесь, ничего не предпринимая.

За это время я повторила столько материала, сколько бы изучала в университете несколько семестров. Я перечитала тонны классической литературы, заново переосмысливая и открывая ее для себя. Кто бы мог подумать, что я буду трижды перечитывать эпизод встречи Андрея Болконского со старым дубом, а потом еще несколько дней анализировать его?

Многое я открыла для себя с новой стороны. Возможно, правы те, кто утверждают, что нельзя и неправильно читать классику в юном возрасте, чаще это воспринимается, как каторга и читается через силу. Теперь я поняла, что все было совершенно по-другому. То, что казалось в детстве незначительным, при перечитывании оказалось глубоким и многослойным.

Я проводила за чтением целые дни в офисе, а потом продолжала дома, пока не засыпала без сил.

Я прочла горы литературы, ежедневно перерывала кучу материалов по методике преподавания. Оказалось, я многое помнила со времен университетской эпохи. Хотя все казалось совершенно забытым, стоило капнуть глубже, память услужливо выдавала информацию.

Я была удивлена, но все это оказалось ужасно интересным. Я не насиловала себя, как в школе или в университете, заставляя себя прочесть ту или иную научную статью, я читала с живым интересом, выискивала в интернете свежие материалы, перечитывала и переосмысливала старые.

Дни текли быстрее обычного, и эти две недели я практически не заметила, занятая работой-самообучением.

Настали очередные выходные, которые ничем не отличались от серых будней, те же книги, то же одиночество.

С утра в субботу, как всегда, позвонила мама, недовольная, что я так и не сдержала обещание и не приехала в гости.

А когда мама спросила о Кирилле, сама от себя такого не ожидая, я полчаса рыдала в трубку, толком ничего не объяснив, но испугав маму своей реакцией.

— Доченька, ну что случилось? — переживала она. — Ты же говорила, он тебя любит, а значит, все уладится.

— Ничего уже не уладится, — постыдно ревела я, не в силах успокоиться. — Никогда уже не уладится…

Потом мне еще очень долго было стыдно такого взрыва своих чувств, которые, как мне казалось, уже умерли во мне. Как мама ни пыталась, но успокоить меня она так и не смогла. Наверное, возраст все же уже не тот, в детстве поплакать и пожаловаться маме всегда приносило облегчение, теперь же только новое чувство вины, что расстроила еще и ее.

Когда мама уже повесила трубку, а моя истерика сошла на нет, я снова почувствовала себя опустошенной. Опять попыталась заполнить пустоту знаниями классической литературы и углубилась в чтение. Этот процесс отвлекал и успокаивал, давал чувствовать себя занятой делом.

Вечером объявился Дима Мартынов.